25 августа 2021

Мы не знаем, как его зовут, но пусть это будет товарищ Ху – самый очевидный каламбур, в котором и наше главное неприличное слово, и загадочное английское who, ну и просто, в конце концов, распространенная китайская фамилия. Допустим, в начале прошлого года он прибыл из Пекина в Москву с особой миссией и, имея соответствующие рекомендации от самого товарища Си, был немедленно принят Владимиром Путиным. Товарищ Ху проинформировал Путина о том, что в ближайшее время власти Китайской народной республики, исчерпав все мирные способы выяснения отношений, намерены атаковать западный мир бактериологическим оружием, и, согласно ранее достигнутым договоренностям между Китайской народной республикой и Российской Федерацией, в фактически военных условиях оперативное управление Российской Федерацией временно переходит к уполномоченному Центрального комитета Коммунистической партии Китая, то есть к товарищу Ху, Владимиру же Путину предлагается отдохнуть, продолжая при этом, согласно тем же прежним договоренностям, исполнять основные протокольные обязанности, потому что политически неправильно будет, если товарищ Ху сам станет вручать ордена, проводить публичные совещания или встречаться с молодежью. Владимир Путин, которого и самого, откровенно говоря, давно тяготил груз повседневных забот, отбыл в бункер в сопровождении и под охраной китайских специалистов, а товарищ Ху, в карьере которого и раньше было немало самых деликатных и экзотических миссий, сел за стол президента России, достал лист шелковой бумаги, обмакнул кисточку в тушь и вывел иероглиф, о смысле которого нам лучше не думать, чтобы не сойти с ума.

Понятно, что это не более чем фантазия, но вообще-то если с чем и сравнивать сейчас Россию – так это с Гонконгом, который за двадцать лет превратили в Сянган, и еще неизвестно, в чью пользу сравнение, и что было сложнее – превратить вестернизированный кусочек старого Китая, не знавший культурной революции, в обычную (пока еще не абсолютно обычную, но хребет уже сломан, через поколение будет совсем не отличить) провинцию народного Китая, или навести порядок в нашем самом большом обрубке Советского союза, так и не нашедшем себе места в новом мире и потому терпеливом и податливом к любым переменам. Если продолжать конспирологическую фантазию, то признаки китаизации или, что действительно точнее, сянганизации, то есть медленного, по капельке превращения России в китайскую провинцию – буквально на каждом шагу. Новый репрессивный стиль, нетерпимость к потенциально прозападным или просто нелояльным социальным группам, государственное антизападничество, да даже и цифровизация (самый прогрессивный в этом смысле регион планеты – тоталитарный Синьцзян), и срочная инфраструктурная модернизация, и вырубка тайги, и усиление Шойгу с его буквально переведенными с китайского идеями сибирских мегаполисов, и совместные военные учения под китайским командованием, да даже и тотальная раздача предвыборной чашки риса в денежном эквиваленте – а кому этого недостаточно, тот может просто почитать неуклюже переведенную китайскую пропаганду в российских правительственных газетах, которые за ретрансляцию передовиц «Жэньминь жибао» никто никогда, конечно, не признает иноагентами. Или внезапный культ русского князя, между немцами и Ордой выбравшего Орду – тоже ведь может быть неспроста (а когда у нас чествовали антиордынского Дмитрия Донского, когда его хотя бы вспоминали?).

Вне зависимости от того, само ли так вышло, или Путина действительно напрямую консультируют китайцы, перемены в России вполне можно описать как петровского масштаба цивилизационный выбор, который государство (а в наших условиях этот торжественный термин по многим причинам стоит уточнить до правящей группы) делает за всю страну, за народ, за поколения, в том числе будущие. Здравые аргументы в пользу китаизации, безусловно, есть – в конце концов, нельзя принадлежать к западной цивилизации, если последняя этого не хочет, а большой Запад и лично Путину, и его недалекому предшественнику не раз дал понять, что Россия не заслуживает и, скорее всего, никогда не заслужит, чтобы на нее смотрели как на цивилизованную полноценную державу, и можно даже сказать, что к восточному выбору Россию подталкивали много лет, и этот выбор сделан не от хорошей жизни. Но, по крайней мере, стоит признать вслух, что он сделан, и дело не только в том, с кем российская армия будет проводить совместные маневры и кто будет рубить тайгу – это, в конце концов, детали. Более важное – китайское соотношение личности и государства, китайский объем гражданских свобод, китайская (а по нашим-то меркам и вообще советская) модель государственного управления, когда полудекоративные конституционные органы власти находятся под контролем политической группировки (китайцы называют ее партией), существующей над правом и над государством.

И кстати: а что если необъяснимая лояльность Москвы откровенно недружественной полуфашистской Турции – это не безумие, а вполне рациональная внешнеполитическая диверсификация, чтобы хоть как-то удержаться от сползания на тот, ковидно-коммунистический восток?

«Китайский путь» в свое время был у нас популярнейшим публицистическим фантомом, и даже сейчас, дискутируя в связи с тридцатилетием ГКЧП, многие его сторонники вздыхают, что нормальная диктатура, если бы она установилась в 1991 году, могла бы повести СССР по китайскому пути – то есть сохранить политическую систему, но при этом радикально модернизировать «народное хозяйство». Либералы-рыночники тогда же, лет тридцать назад, придумали эффектный контраргумент – мол, нет, китайского варианта у нас не выйдет, потому что у нас нет столько китайцев. Аргумент исторически верный в том смысле, что советскому Дэн Сяопину нужно было появиться самое позднее в 1953 году, сразу по окончании нашей гулаговской «культурной революции», когда своего рода китайцами, то есть людьми, готовыми собирать пылесосы на экспорт за чашку риса и с благодарностью, что оставили в живых, были даже эстонцы – к 1991 году все такого рода исторические шансы были, разумеется, упущены. Но сейчас старый аргумент стоит повторить уже с другим посылом – китаизация России обречена именно потому, что да, у нас нет столько китайцев, и даже Путин у нас не китаец. Чтобы Россия стала Сянганом, а потом и Синьцзяном, нужно отменить, по крайней мере, всю русскую культуру, в течение нескольких веков, включая страшный двадцатый, сформировавшую современного русского человека, который, каким бы социально слабым он ни был, точно, как настоящий европеец, знает границу между свободой и рабством. Даже массовость тюремного или армейского опыта (и у кого его нет – тот все равно знает, как там все устроено) тоже работает на наш индивидуализм и свободолюбие – мы признаем неизбежность экстремальных ситуаций и, вероятно, умеем выживать в них лучше многих, но также понимаем, чем они отличаются от «нормальной жизни», которая обязательно случится после дембеля или освобождения, а если никакого последнего звонка в перспективе нет, то нет и смысла преодолевать трудности, разумнее сдохнуть сразу. Именно эта грубоватая логика делает жестокой утопией любые планы привести Россию к пусть и более эффективному и всячески оправданному ордынскому знаменателю. Мобилизационные эксперименты, проводимые государством в рамках пусть даже и вынужденных геополитических игр, противоречат природе российс-кого общества и русского человека и обречены хотя бы поэтому.