С Херсоном уже распрощались, и дальше переговоры и, очевидно, мир. По крайней мере, такая картина открывается за рассеявшимся военным дымом; все резко расхотели воевать, все на всех давят, чтобы остановились, у всех дедлайны – американские выборы, саммит двадцатки, да даже и новый год. Даже про Украину не вполне уже ясно, все ли у нее в силе по поводу военных намерений до победного конца – в серии сенсационных утечек в западной прессе последних дней планы массовой эвакуации киевлян идут через запятую с новостями о неизбежных переговорах сторон, и победой Украины на таком фоне будет уже не взятие Крыма, а избежание гуманитарной катастрофы – тоже ведь, если разобраться, довольно неплохо.

Что рано или поздно заканчиваются все войны, известно давно. Что тоже известно давно, но, благодаря затмевающему все опыту 1945 года, не всегда вовремя вспоминается – экстремальный вариант «горе побежденным» (безоговорочная капитуляция, «ты будешь выть» и так далее) не просто не единственно возможный, но и далеко не самый частый. Право на победу в том виде, в каком она грезилась в первые часы войны – исключительная привилегия, в действительности же мир всегда основан на компромиссах, даже если компромиссы никто не любит.

И если верно навязываемое сейчас западной прессой ощущение скорой развязки, самое время представить себе будущий компромисс. Фантазировать тут даже особо не о чем – речь уже сейчас фактически идет о том, как договориться, чтобы Россия осталась на завоеванных территориях, включая отнесенный этой войной к ним же Крым (его статус теперь ничем не отличается от статуса ДНР или Бердянска), и чтобы Украина при этом не отказалась от намерения когда-нибудь вернуть их себе. Чем более неразрешимой кажется задача, тем она проще – найдутся люди, которые сформулируют в договоре что-нибудь в том духе, что статус спорных регионов останется неопределенным на сколько-то лет, или, скажем, должны быть проведены повторные референдумы под контролем международных организаций, а сроки этих референдумов будут определены позднее в рабочем порядке, тоже через какие-нибудь годы.

Наверное, для Украины это будет болезненно. Может быть, такой мир уничтожит репутацию Зеленского как военного вождя, и очередные выборы он с треском проиграет какому-нибудь ястребу, который станет доказывать, что победу у Украины украли – но с точки зрения вечного карнавала украинской политики особой сенсации в этом не будет, видела Украина и не такое. Нам интереснее, в какой мере остановка войны изменит Россию, чего ждать ей и нам самим.

Очевидно, российская сторона будет готова сложить оружие в обмен на снятие санкций, и так же очевидно, что это условие будет таким же виртуальным, заведомо нереализуемым, как и возвращение Украине всех территорий, включая Крым, отправная точка торга, в котором у России никаких особенных аргументов нет, и торг будет вестись по формуле «дорогая, я решил подарить тебе охотничье ружье», то есть санкции будут снимать прежде всего те, без которых удобнее самому Западу, и не более того – в большой мир послевоенная путинская Россия вернется совсем не в том статусе, в каком она из него уходила, и если ей будет позволено снова поставлять титан для «Боинга», на статусе международного изгоя это никак не скажется, все символические признаки изгойства останутся, каким бы условным ни было это обозначение, навсегда. Собственно, ради этого изгойства столько людей и поубивали – понятно, что не так было задумано, но так получилось, никакой другой цели не достигнуто, да и была ли цель?

На памяти ныне живущего поколения было три случая, когда отложенная развязка наступала неотвратимо и скоро, и два, когда развязки нет и не предвидится. К первой группе относятся Ливия между Локерби и падением Каддафи, Ирак между двумя американскими операциями и Югославия между боснийским перемирием и конфликтом в Косово. Ко второй – Иран и Северная Корея. При таком выборе персональной задачей Владимира Путина станет следование иранско-корейскому пути, когда власть исходит из того, что изоляция и противостояние с внешним миром есть условие выживания самого государства, а любые попытки открыться и подружиться заново ведут к крушению государства и, что даже важнее, к физической гибели первого лица. По этой логике, мир на Украине станет еще большим, чем даже война, стимулом для тоталитаризации России – государству придется быть безжалостным ко всем группам, ставящим под сомнение северокорейские перспективы, в том числе и к тем (сейчас они выглядят как уже заявившая о себе политическая сила, но это скорее иллюзия), для кого недовоеванная война станет поводом для реваншистских устремлений, и нетрудно представить себе и посаженного по какой-нибудь экономической статье Евгения Пригожина, и переведенного «на повышение» куда-нибудь в Москву замом к Золотову Рамзана Кадырова; дело не в том, что их показная воинственность будет как-то опасна для послевоенного Путина, скорее – он столкнется с потребностью убедительно доказать всем заинтересованным сторонам, что недовольство им со стороны ультралоялистов проходит по той же категории, что и протестные силы, которые уже вне закона. Патриот-реваншист в послевоенной России – такой же враг, как и навальнист. Ну и стоит ли отдельно уточнять, что снова будут массово сажать в тюрьму нацболов – эта привычка у путинского государства просто вшита в ДНК.

Война дала новую жизнь многим экзотическим ролевым моделям лоялизма – и в версии «Захар Прилепин», и в версии «Егор Холмогоров». Ценностная размытость государственных дел и слов позволила людям, строившим собственные системы идеологических координат, пусть и лицемерно, обманывая даже себя самих, но находить у себя пересечения с властью и быть ее союзниками. Ни Прилепин, ни Холмогоров в послевоенной путинской России невозможны. В условиях мира единственной жизнеспособной моделью останется «Маргарита Симоньян», основанная на абсолютной правоте начальника, даже если тот завтра скажет или сделает что-то, полностью противоположное вчерашнему, но если на уровне пропагандистов этот принцип кажется вполне реализуемым, до сих пор неясно, как он может подойти к правящему классу, номенклатуре. Какой бы зашифрованной и тайной ни была сейчас «партия мира», очевидно, она существует, и понятно, чего она добивается – собственно, мира, переговоров. А когда эти цели окажутся достигнуты, к чему стремиться ей дальше? Единственный возможный маршрут – депутинизация, хоть в виде переворота, хоть в виде посмертного развенчания культа личности. Это сейчас у них война и круговая порука, сцементировавшая высшую власть так, что даже всеми презираемому Шойгу ничего не грозит, как был министром, так и остается. Без войны не станет и круговой поруки, и ограничителей, мешающих им есть друг друга, не останется. Наверное, с этой точки зрения возможностей съесть кого-нибудь у Путина еще долго будет больше, но он ведь все равно один, и любая номенклатурная группировка, как бы случайно она ни сложилась, сможет оппонировать ему гораздо более уверенно, чем до войны и тем более в военное время. Северокорейский (он же иранский) путь послевоенного развития нужен одному Путину, у кого угодно другого, будь то реваншист или капитулянт, всегда будут дополнительные намерения и надежды, а движение к ним, даже медленное и робкое, возможно только по направлению от Путина. Проигранная война неизбежно влечет за собой проигранную власть – надо только подождать.