Сейчас об этом странно вспоминать, но исторический максимум отечественного западничества – это были, конечно, последние десятилетия советской власти, времена прежде всего доперестроечные, когда если и был в обществе какой-то консенсус, то именно в том, что по внутреннюю сторону границы упадок и безысходность, а по внешнюю – идеал во всех проявлениях. Молодежь, даже самая бедная, фетишизировала импортные джинсы, эстеты – музыку, недовольные слушали правду в исполнении иностранных радиостанций, номенклатура пристраивала детей на внешнеторговые или дипломатические работы («Жизнь дается человеку один раз, и прожить ее надо там») – поклонение часто доходило до самых дикарских форм, условно – когда банка от колы стояла в серванте рядом с сервизом «Мадонна»; это все помнят, никакого открытия в этом нет.
И дальше – недооценный постсоветский парадокс, когда именно падение занавеса и превращение России в пусть периферийную, но все же часть мира привело, во-первых, к резкому падению интереса к тому, что у них, и во-вторых – к довольно быстрому разочарованию. Сошел на нет культ джинсов, рассосались очереди у «Макдоналдсов», кто поездил, тот убедился, что Париж и Нью-Йорк – действительно города контрастов, отечественное телевидение перестало отличаться по контенту от иностранных радиоголосов, а в киосках с аудиокассетами и в FM-диапазоне отечественная попса в конкурентной борьбе победила ту музыку, которая во времена железного занавеса считалась заведомо лучшей.
И кажется, это важный и недооцененный фактор: государственное антизападничество, первые признаки которого начались еще при Ельцине, а при Путине оно уже стало основой и внешней политики, и внутриполитической риторики и практики – это антизападничество началось с реального массового разочарования и утраты интереса. Перестали восхищаться, перестали стремиться, в какой-то момент вообще перестали следить. Чем более Россия была интегрирована в мир, тем больше она оказывалась увлечена собой – собственно, именно поэтому нынешний изоляционизм мало кому кажется проблемой и тем более бедой; нет той тоски, из которой сорок лет назад происходил культ джинсов или культ Феллини. Наверное, когда-нибудь эта тоска придет, но пока ее нет. Новый консенсус, на котором до сих пор выезжает Путин, сводится к тому, что у нас, по крайней мере, не хуже, чем у них. Даже новые эмигранты, февральские и сентябрьские, скучают вслух по российским сервисам, похорошевшей Москве и тыквенному латте, а кто остался, ходит во «Вкусно и точку», не видя в отсутствии «Макдоналдса» вообще никакой проблемы.
Да и действительно же проблема не в «Макдоналдсе». Проблема – в войне, в репрессивных законах, в авторитаризме, который уже неотличим от диктатуры, в фашизации массового сознания, общественном расколе и так далее. Государственное антизападничество на этом фоне выглядит не более чем риторическим обрамлением более существенных злодейских свойств, к тому же и сам реальный Запад, крайне холодно настроенный даже к антивоенным и антипутинским русским, способствует тому, чтобы люди не питали на его счет никаких иллюзий и не искали себе союзников в спасении от путинизма где-то за границей. Унизительно прорываться через финскую границу, безуспешно доказывая, что ты хороший – лучше уж расслабиться и предаться фатализму вплоть до, если поймает военком, ухода на фронт, пусть и без энтузиазма и желания кого-то обязательно убивать.
И может быть, именно это новое антизападничество сейчас и нуждается прежде всего в преодолении. Да, нам там не рады, нас там не любят, но нелюбовь и нерадость пережить легче, чем невыносимую безысходность. Когда налево пойдешь, там тебя не любят, а направо – Путин, лучше идти налево. Не любящий может когда-нибудь и полюбить, а по поводу Путина иллюзий уже никаких.
Это не только вопрос эмиграции – всеобщей она все равно быть не может, и представить себе даже миллионы релокантов в наших условиях невозможно, на каждого уехавшего придется тысяча оставшихся, но и оставшиеся имеют право жить не по лжи, и для этого нужна понятная и легко достижимая альтернатива – культурная, медийная, этическая, и чем жестче путинское государство противопоставляет себя «коллективному Западу», тем эта альтернатива бесспорнее. Чтобы не сдаться, чтобы не обнаружить себя в марширующей колонне, чтобы не полюбить Большого брата – помнить, что ты принадлежишь к большому миру, в котором Путин со всей своей духовностью, традиционными ценностями и великой Победой занимает не самый почетный уголок, и что общечеловеческие ценности устроены так, что монополии на них ни у кого нет, и можно быть европейцем даже в Забайкальском крае – гуманизм и терпимость в этом смысле важнее шенгенской визы. Не радоваться чужим смертям, не желать другим зла, ставить личность выше государства, верить в Бога, любить врага, видеть человека и в иностранце, и в ушедшем на фронт соседе; не считать, что мир нуждается в таком переустройстве, которое может лишить кого-то право на существование и даже на слово; не ждать другой жизни и не готовиться к жертвам во имя ее, но и не терять надежды, какой бы несерьезной она ни казалась в сравнении с чужими большими концепциями; не думать, что «они там такие же» хотя бы потому, что «они там» прежде всего разные, а среди разных проще остаться собой, чем среди одинаковых.
Если государство в России решило быть наследником всех наших врагов и поработителей от орды до большевиков, если оно назвало себя Родиной и требует верности себе и жертвам во имя себя, как никогда важно, что реальная родина для человека – весь мир, и сама русскость имеет какую-то ценность только в соприкосновении с другими системами координат, которые, даже если они далеки от совершенства, по крайней мере, не подчиняются казенным циркулярам от отечественных негодяев и позволяют увидеть со стороны, сколько в тебе человеческого, а сколько государственного. Человеческое важнее, и единственное единство, которое теперь возможно и желательно – оно где-то вне того затхлого угла, где Симоньян поет «Ніч яка місячна», а Медведев вызывает Люцифера. Того, кто видит себя частью мира, они в свой угол не утащат.