Довоенная Россия пока еще слишком похожа на нынешнюю, чтобы их друг другу противопоставлять, но все же это другая страна с самого начала, с 24 февраля. Ее еще видно с той оторвавшейся льдины, на которой нас теперь несет в океан (или сразу в ад?), но время скучать еще не пришло, и воспоминания скорее злят – все, что происходило до февраля, кажется теперь направленным движением именно к нему, к войне, и у каждого, кого война застала в этом движении, есть в довоенном прошлом моменты, когда еще можно было свернуть, отойти, а кто пассионарнее и отчаяннее – может, и помешать движению, встать на пути, как вставали те, чей радикализм скорее смущал современников, чем вдохновлял – Ирина Славина, приморские партизаны, да даже и Аркадий Бабченко, почему нет, в конце концов. Прежнее сосуществование воспринимается теперь как недопустимый и трагический компромисс, и мирное время кажется прожитым впустую, а единственным приобретением оказывается ответственность если не соучастника, то, по крайней мере, равнодушного, прошедшего мимо, не оказавшего помощь жертве и не остановившего злодея.

Довоенные привычки, переносимые в новое время, раздражают и кажутся нелепыми – это касается не только воспетого многими апероля на верандах, но даже и модного в последние дни «Нет вобле!», сенсационность которого на самом деле в том, что и судья по какой-то причине согласился сыграть по правилам 2012 года («человек-яйцо просто гуляет»), хотя он уже имеет все возможности даже за «воблу» посадить в тюрьму на годы, или даже не судья – ты со своей постиронией демонстрируешь интеллектуальное превосходство над репрессивной машиной, а через минуту собираешь с земли свои выбитые зубы, потому что репрессивная машина и не нуждается в том, чтобы кого-то интеллектуально превосходить. Строго говоря, так было и до войны, и не существовало уже тогда абсолютной страховки от выбитых зубов – риск быть посаженным, убитым, ограбленным по умолчанию прилагался к другим возможностям того времени, но вероятность неприятностей не выходила за те же допустимые пределы, что и с обычным несчастным случаем вроде ДТП, опасные зоны были обозначены довольно четко (политика или шире – любые конфликты с государством), а вне опасных зон можно было жить в едином ритме с остальной страной, то радуясь футбольному чемпионату или Крымскому мосту, то сопереживая «Зимней вишне» или журналисту Голунову. В той, уже утраченной реальности, было много такого, чему стоило противостоять, и в принципе несложно описать довоенное прошлое как непрерывное противостояние государства и людей – эпизодов беззакония, насилия, коррупции в довоенной России без счета, но ведь не ими одними все исчерпывается, и даже тот, кто внимательно следил за несправедливыми посадками, пытками, запретами – даже у него ведь в этой жизни происходило что-нибудь еще. То, чего никогда больше не будет, и по чему не получится не скучать.

Или даже так – допустим, реальность России десятых действительно была прежде всего противостоянием государства и людей, да даже и добра и зла, тут это противопоставление уместно. Но противостояние – это процесс, сюжет, развязка которого впереди. Это сейчас мы понимаем (кто-то не хочет пока понимать, но будем считать, что и он поймет), что в этом году противостояние завершилось, зло победило, но до войны это был незавершенный сюжет, и именно его незавершенность не дает права на достоверность ни одному из возможных ответов на вопрос, насколько довоенная жизнь в России была хороша или плоха. В том противостоянии успехи и достижения были у обеих сторон, а у кого их было больше (так-то, наверное, у государства), даже и значения не имеет, важнее общая тенденция, которую современники почему-то стеснялись называть прогрессом, но именно сейчас, на контрасте, понятно, что это именно прогресс и был. Все, что тогда возмущало, что становилось поводом и для политического протеста, и просто для гневных слов, даже будучи неотъемлемым свойством власти и государства, выглядело решаемой проблемой – даже если брать пик государственной ужасности, когда незадолго до войны стало известно о системе пыток в учреждениях ФСИН, разумнее было сказать «давайте сделаем так, чтобы пыток не было, и государство тогда станет лучше», а не «давайте разрушим государство, чтобы от него не осталось вообще ничего, в том числе пыток». Возможно, это был неправильный выбор, приведший в том числе и к войне, но представьте – умирает в январе 2022 года Путин, его сменяет технократ Мишустин, который тоже наверняка не подарок, но, по крайней мере, ни на кого войной не идет, и жизнь продолжается примерно в том виде, в каком она была раньше, понемногу улучшаясь, и в какой-то момент оказывается, что и в тюрьмах уже никто никого не пытает, как-то не принято уже (как с дорожным движением – не было же никакой революции, но та Россия, в которой гаишники вымогали взятки, а водители ездили непристегнутыми и не останавливались на переходах, сама собой ушла в прошлое, никто о ней и не вспоминает). Что, не могло такого быть? Никто сейчас не докажет, что эволюционный путь перемен к лучшему был невозможен, а если сейчас, когда тот путь уже оборвался, настаивать, что он с самого начала вел в тупик, выглядеть это будет как в басне про лису и виноград, «не очень-то и хотелось». Именно что хотелось, и живое (пока еще живое) тому доказательство – миллионы людей, для которых та жизнь была хороша или хотя бы приемлема, и даже с поправкой на уже тогда сложившийся общественный раскол, образ желаемого будущего был плюс-минус общенародный – чтобы хорошее осталось, а плохое ушло. Желаемая Россия-2025, как она виделась из России-2019 – чтобы с «Макдоналдсом» и «Гоголь-центром», но без пыток и без подтасовок на выборах – не такая ведь и фантастика. А дальше уже пространство для споров – кому-то еще не хватает памятника Дзержинскому на Лубянке, кому-то – Набокова в школьной программе; кто-то называет будущее «ПРБ», а кто-то «РНГ», и какая эклектика получается на выходе – это тоже все видели при довоенном Путине, вроде и диковато выглядит, но, может, так и надо, а более однозначные варианты заведомо утопичны. Здесь снова все упирается в «Мишустина», то есть в то, что когда-то называли транзитом – смена первого лица моментально ликвидирует все факторы, основанные на его личных обсессиях (та же Украина, зацикленность на ВОВ, да может быть, даже и ресурсоцентричность экономики – у Путина там ведь тоже что-то личное, «лес-кругляк»), и система хотя бы на время ощутимо здоровеет.

Слом этой логики – главное внутрироссийское последствие 24 февраля. Невозможность мирного эволюционного развития страны – уже свершившийся факт, который задним числом обессмысливает все, что работало на эволюцию в довоенные времена. Яндекс, «Эхо Москвы», Высшая школа экономики и прочие велодорожки в концлагере сейчас, когда смотришь на них из войны, раздражают сильнее, чем в реальном времени, но это оптическая иллюзия, основанная именно на том, что происходит сейчас, когда нет ни прогресса, ни надежды, ни даже образа желаемой России (идея разгрести постпутинские руины и лет через двадцать построить на них новый Яндекс не может быть вдохновляющей). Именно сейчас, когда с оторванной льдины еще виден берег, а настроение определяют ежедневные военные новости, злиться на себя довоенных, сожалеть об ошибках, даже выдуманных, искать неправильно пройденные развилки – естественно и наверняка даже психотерапевтически полезно. Но такое восприятие – заведомо временное и ситуативное. По-настоящему оценить первые два десятилетия двадцать первого века можно будет только тогда, когда закончится Путин, и будущий консенсус по поводу эпохи нам, современникам, обязательно покажется странным – как в 1913 году никто не мог вообразить песню про хруст французской булки и кино про «Россию, которую мы потеряли».