Главная военная новость этих дней – превращение Сергея Суровикина в публичную фигуру. В российских условиях слава к публичности не привязана, и людей, о которых все знают, но которых никто не видел, в разное время хватало (условно – все знают про «группу Школова», а сам Школов существует ли вообще?), а если теневая знаменитость делает шаг на свет, то нужно думать о декомпрессии; скажем, у Пригожина получилось из полумифического кремлевского повара стать вполне заметной знаменитостью с приемлемой для такой фигуры репутацией человека свирепого, но эффективного, а, например, Золотов, выйдя к людям, растерял заочное обаяние всесильного путинского охранника, а не приобрел ничего, стал посмешищем. Суровикин прославился по-настоящему в начале десятых, когда добрался до вершин армейской карьеры и стал героем новостей, в которых самым пикантным был биографический бэкграунд – мол, знаете ли вы, что это тот самый капитан из августовского тоннеля 1991 года (и дальше история про Ельцина, который выпустил его из тюрьмы и дал майора). Среди больших людей нашего времени, кажется, нет второго такого, кто одновременно был бы маленьким человеком из учебника истории прошлых эпох. Частная биография, будучи наложенной на историю страны, фактически ее перечеркивала, потому что непрерывность одной карьеры нагляднее и реальнее того исторического слома, о котором пишут в учебниках. Загадочный образ Суровикина так и законсервировался – никто особенно не вникал, но все знали, что есть у Путина такой генерал, чья военная карьера уходит корнями вглубь постсоветского мифа, и судя по нынешним его успехам, не таким уж случайным человеком он был и тогда, в августе 1991-го.

И теперь этот неслучайный человек на виду, перед нами, и всеобщее оживление по его поводу соединяется с его дебютом в один единый перфоманс. Казенная инфраструктура, еще недавно используемая для возвеличивания Сергея Шойгу, переориентируется на Суровикина, воспевая теперь его, жесткого, эффективного и, на чем настаивает пропаганда, харизматичного, и критикам российской власти, очевидно, тоже важна харизма – реакция антипутинских комментаторов на Суровикина кажется даже чрезмерной, им как будто жизненно важно доказать, что и говорит он те же глупости, что и убранный в тень Конашенков, и читает по суфлеру, и лицо скучное, денег никто не даст – если человека вот так сразу, с порога, начинают ниспровергать, то ему это не вредит, а скорее укрепляет в значительности – вот, мол, и враги им недовольны, серьезный человек, значит.

Серьезный человек – да, разумеется, только вся архитектура путинского государства подразумевает, что серьезный человек в ней должен быть один, и если это правило нарушается (а уже не раз бывало, чтобы оно нарушалось –скажем, на старте ковида), речь, скорее всего, идет о делегировании ответственности за будущие провалы, а не о чем-то другом. Но когда ответственность размазывается по чиновникам – это история сугубо аппаратная, а если вместо чиновника генерал, причем, каким бы виртуальным ни был образ Суровикина-Армагеддона, именно знаменитый военачальник, человек, сам по себе давно существующий в собственном мифе, это беспрецедентный по меркам путинской системы старт политической карьеры генерала – будучи убранным назад в казарму, он не перестанет уже быть легендой. «А помните, как это было во времена Суровикина?»

Ближайшим аналогом возвышения Суровикина можно считать выдвижение в первый ряд российской элиты во время второй чеченской войны основных ее командующих – Казанцева, Шаманова, Трошева, – дальнейшие судьбы которых свидетельствуют о том, что Путину было не все равно, куда они потом будут двигаться; после войны каждый был пристроен на такую позицию, с которой путь в народные герои закрыт, зато безграничны возможности чиновничье-коррупционного развития, и все потенциальные российские пиночеты к середине нулевых уже были помещены в такой аппаратный контекст, который не позволял отделить их от остальной номенклатурной среды (типичная новость того времени – «осужден зять генерала Шаманова, криминальный авторитет по кличке Глыба» или «Генерал Казанцев отсудил у бывшей жены 56,55% мясоптицекомбината “Каневской”»). Собственно, на героях второй Чечни и оборвалась постсоветская традиция политических генералов, бывших важнейшей частью политического ландшафта России девяностых и прямо наследовавших то ли Жукову, изгнанному с министерской должности за «бонапартизм», то ли самому Лавру Корнилову. Символом эпохи в этом смысле стоит считать Александра Лебедя как самого знаменитого и успешного генерала-политика – третье место на президентских выборах, должность секретаря Совбеза, губернаторство в важнейшем сибирском регионе и гибель при загадочных обстоятельствах. Через запятую с ним стоит поставить и Льва Рохлина, успевшего побывать и системным (депутатство от тогдашней партии власти, взявшей его себе в предвыборную тройку), и антисистемным (как все уже знают, готовил военный мятеж и, скорее всего, именно за это был убит) политиком, и Бориса Громова, при позднем Горбачеве символизировавшего консервативный поворот Кремля, когда Громова вместе с Борисом Пуго назначили руководить советским МВД, а потом много лет управлявшего Подмосковьем, и красно-коричневую легенду Альберта Макашова, в восьмидесятые командовавшего большим военным округом, а потом много лет отвечавшего в Госдуме за антисемитизм и угрозу неосталинистского реванша, и Валентина Варенникова, закончившего карьеру где-то около Сечина. Но какими бы яркими ни были эти образы и биографии, ни об одном политическом генерале нельзя сказать, что он действительно сыграл или хотя бы мог сыграть какую-нибудь реальную роль в отечественной истории. Продавая обществу и элитам свой мундирный имидж, генералы-политики принципиально ничем не отличались от штатских современников – ни за Лебедем, ни за Рохлиным, ни за Макашовым, ни за Руцким никогда не стояла армия, они не были ее голосом, и если Рохлин хотя бы претендовал (неудачно и трагически) на то, чтобы выражать ее интересы, все остальные ориентировались на сугубо гражданский электорат и гражданских союзников. Отдельной оговорки заслуживают генералы, добившиеся политического успеха на региональном уровне, прежде всего на Кавказе, где титульное этническое происхождение в сочетании с генеральскими погонами чуть ли не автоматически привели к власти Джохара Дудаева и Руслана Аушева, но это местная специфика и опять же – кавказские лидеры представляли чьи угодно интересы, но точно не Советской (или уже постсоветской) армии, Дудаев с ней вообще воевал.

Это ключевая особенность политических карьер российских военных – играя на понятных исторических ассоциациях хоть с Пиночетом, хоть с Наполеоном, все они на самом деле были просто политиками, чья политическая карьера не имела отношения ни к армии, ни к военному сословию. Советско-постсоветская армия никогда не была настоящим институтом или центром влияния, ее субъектность всегда ограничена комиссаром и особистом, своих интересов и представителей у нее нет и быть не может, поэтому генерал в российской политике – это просто необычно одетый политик, не более.

Выдвижение Суровикина в публичные фигуры наделяет его политическим весом, который, скорее всего, не будет зависеть даже от военных успехов и неудач – настоящие генералы сражений не проигрывают, у них в худшем случае крадут победу, это вообще не проблема. Но политический вес и субъектность – не одно и то же. Пока перед нами новый «доктор Проценко», которого можно будет использовать на (если до них когда-нибудь дойдет дело, конечно) очередных выборах, или еще для чего-нибудь не очень важного, условно, как доверенное лицо будущего преемника. Видеть в нем какой-то другой потенциал оснований нет – даже не скажешь, что у него есть шанс стать исторической фигурой, ведь он уже был ею когда-то.