Расстрелянных на белгородском полигоне вряд ли запишут в погибшие на войне. Играть со статистикой и учетом российское государство умеет, и опыт моряков крейсера «Москва», формально тоже погибших не на войне, будет применим теперь и к этим пятидесятилетним мужчинам, убитым под Белгородом. Пытаясь привести трагедию к своим риторическим стандартам, государство практически сразу же объявило о теракте, потом откуда-то всплыло «движение “Атеш”», и хотя описание случившегося со всеми подробностями, именами и фотографиями довольно быстро и убедительно перебило официальную версию (которую военкоры успели даже снабдить подробностями в виде ичкерийского флага, якобы привезенного таджиками с собой на полигон), кто назовет белгородское массовое убийство каким-то особенным чрезвычайным происшествием, влияющим на ход войны или на его восприятие в общественном мнении? Мобилизованные гастарбайтеры, убивающие мобилизованных пенсионеров (в официальных новостях везде подчеркивается, что это «добровольцы-контрактники», но ведь и у мобилизованных в документах не пишут «схвачен у метро» или «увезен на фронт силой») – вообще-то да, это ужас, но видимо, сама общая картина происходящего уже такова, что порог серьезного, настоящего потрясения уже сместился до каких-то рекордных отметок, и чтобы всерьез напугать общество, нужно или на порядок большее количество жертв, или, скажем, более нетривиальное орудие убийства – условно, бензопила еще может удивить, а пулемет уже не впечатляет.

Возможно, это и есть главная новость – когда все обязательные признаки большого ЧП есть, а само ЧП не выходит за пределы допустимого уже уровня ада в новостном потоке. Война проверяет на прочность государство и общество по всем возможным пунктам, и на белгородском полигоне в одной точке сошлось, кажется, вообще все, что есть или было в центре внимания в последние годы – от шутингов до миграционных вопросов. И как бы нехорошо это ни звучало, сам расстрел выглядит как нечто максимально естественное в сложившихся условиях. Было бы странно, если бы между армейскими офицерами и мобилизованными с самого начала установились гармоничные и добрые отношения. Было бы странно, если бы мобилизованные гастарбайтеры нашли общий язык с «обычными» товарищами по военному несчастью. Было бы странно, если бы попытка массового убийства была остановлена на этапе первого движения руки к пулемету. Это было бы странно, а два десятка трупов – это как раз логично и ожидаемо.

Уж к концу-то октября, на восьмом месяце войны объективная реальность в том и состоит, что у государства не обнаружилось ни одной сферы его деятельности, в котором оно было бы состоятельно. Даже если считать мобилизацию верхом государственного безумия, имеет значение и то, насколько неадекватна и миграционная политика, и внутриармейские порядки, и степень застрахованности от межнациональных или межрелигиозных столкновений. Нет вообще ничего, о чем можно было бы сказать, что вот с этим у государства все в порядке. Экстремальный тест системы показывает, что прогнило, не работает или работает, но не так, как задумано, вообще все, что у них есть. Даже в сферах, не замыкающихся впрямую на войну – например, во внутренней политике, тестом для которой стали референдумы на завоеванных территориях (ныне, кажется, уже начисто забытые даже на уровне официальной риторики), – нет ничего, о чем можно было бы сказать «ну хотя бы это они умеют». Не умеют, не получается.

И по всей логике из этого неумения, соединенного теперь с невезением, должен следовать вывод о неизбежности большой военной неудачи, которая повлечет за собой и разрушение или трансформацию системы, но вообще-то нет – в уравнении есть переменная, никак не связанная с эффективностью системы и талантами ее менеджеров. Эта переменная – цена войны, и по мере событий она возрастает, включая в себя все ежедневные жертвы от пассажиров того «кадиллака» на Крымском мосту до расстрелянных под Белгородом мобилизованных.

Конечная цель войны сама по себе неясна, но по ее поводу хотя бы можно гадать – может быть, после очередного раунда ударов по украинской инфраструктуре окажутся возможны переговоры, может быть, случится прекращение огня, может быть, наоборот, эскалация вплоть до ядерной или, как сейчас модно надеяться в Z-кругах, белорусская армия сможет выступить в роли геймчейнджера. Но любой из этих вариантов отстоит по времени от текущего момента – в каком-то случае на дни, в каком-то на месяцы, в любом случае, нет такой развязки, которая произошла бы немедленно. При этом цена, которую платит за войну Россия, растет каждый день. Теоретически должна быть какая-то отметка, за которой цена будет непомерной – условно, если удержание Херсона возможно только ценой гибели всех имеющихся на фронте людей, наверное, от героической обороны города стоит воздержаться. Но нет ведь никаких оснований ждать от Путина следования этой логике – это ведь сам он цену каждый день и повышает, и за восемь месяцев не было ни одного случая, когда именно непомерная цена стала бы для российской стороны поводом остановиться и передумать. И вообще-то это значит, что победа России возможна, и эта возможность никуда не денется еще долго. Сдерживающих факторов нет в принципе, те, которые можно было считать бы сдерживающими, всегда игнорируются. Власть в России всегда боялась имиджевых, политических потерь (а человеческих не боялась), а теперь ведь и о рейтингах, очевидно, не думает, и вообще ни о чем, кроме самого процесса войны.

Чем больше издержек, тем сильнее азарт, и тот, кто раньше гордился тем, что всех переиграл, теперь превратился в отыгрывающегося со всеми обязательными в этом состоянии психологическими особенностями. Неспособность государства справиться с любой из своих положенных функций в этих условиях перестает иметь значение и вообще никак не сдерживает. Ни военные неудачи, ни ход мобилизации, ни тем более белгородский расстрел не могут быть поводами остановиться даже для ревизии оставшихся возможностей и предполагаемых издержек. То свойство системы, о котором еще в мирное время с некоторым даже уважением говорили политологи – что она не имеет обратного хода, – становится теперь фатальным, убивающим реальных людей каждый день.