21 сентября, в стартовой своей точке, мобилизация (с амортизирующим эпитетом «частичная») была словом из речи Путина, новым медийным мемом, нет, с самого начала не смешным, грозящим смертью, но все же помещенным в большой контекст, в котором и сводки с фронта, и референдумы на завоеванных территориях, и международные дела, и Илон Маск, и очереди на Верхнем Ларсе, ну и дальше что было – взрыв на Крымском мосту, назначение Суровикина, удары по украинским городам, споры о том, чем это все закончится – слово «мобилизация», шокировавшее в первый день, на третью неделю терялось среди других важных слов, оставаясь, может быть, поводом для военной аналитики, но не выдерживая уже конкуренции с другими более громкими словами и более захватывающими сюжетами. Первые смерти мобилизованных проникали в новости с черного хода, из провинциальных пресс-релизов, как будто даже ни на что и не претендуя – и оказались вдруг сильнее любых других новостей, даже надоевших уже (и потому нестрашных) слухов об атомной бомбе.

Про первых погибших сказали только, что их было пятеро (и журналисты Би-би-си потом искали имена, выяснили три из пяти), но безымянность только усиливает впечатление – когда не имеет значения, как его звали, сколько ему лет, и где там на карте тот отдаленный район, из которого забрали именно этого парня. Личность остается где-то по ту сторону мобилизации, и к моменту гибели человек ни именем, ни лицом уже не отличается от тысяч других, которых уже забрали, или заберут завтра, или даже кому обещали («бронь!») его не трогать. Тот случай, когда на месте одного из пяти погибших может быть любой из остальных – москвич, провинциал, молодой, старый, женатый, холостой, бездетный, многодетный. Те пятеро оказались первыми в бесконечной очереди, и очередь постоянно движется; вечером того дня, когда стало известно о гибели пятерых челябинских, Лосева написала о погибшем московском чиновнике, наутро в новости попал парень из Бурятии, дальше будет еще кто-нибудь откуда-нибудь, и тут можно было бы добавить, что новых погибших нужно будет ждать, если не остановить происходящее безумие, но понятно ведь, что никто его никак не остановит, оно так и будет продолжаться, и если первые гробы стали шокирующей новостью, то следующие будут уже в порядке вещей.

Могут ли отношения между властью и обществом упроститься сильнее, чем за эти три недели? Вместо государственной системы теперь – конвейер по отправке случайных людей умирать, и даже если, помимо этого, у конвейера есть какие-то другие, более мирные функции (или их уже нет?), они перестают иметь значение, остается только смерть, все ради нее – ей служит мент, караулящий у метро, ей служит губернатор, ей служит министр, ей служат все вплоть до последнего военкора, и в сравнении с ней – разве интересен кому-нибудь Илон Маск, разве есть что-то, заслуживающее внимания, в интриге вокруг Шойгу и Пригожина, в расследовании по Крымскому мосту, вообще в чем угодно?

Никто не говорит, конечно, что смерть мобилизованного как-то более ужасна и несправедлива, чем смерть человека, дом которого разрушает ракета, или чем смерть «обычного» солдата – смерть всегда смерть и странно ранжировать ее по степени несправедливости. Но чем они друг от друга действительно отличаются – если человек погибает на войне, его смерть обезличена, можно и в графе о причине ее так и написать «война» и дальше уже выяснять, на чьей стороне в этой войне правда, кто соблюдает обычаи и традиции, а кто нет, и так далее. Когда человека лишают свободы и отправляют на передовую без должного обучения и должной защиты, что повышает до максимума риск погибнуть – это история не про войну, это преступление, совершаемое в мирной жизни и укладывающееся в набор определений из уголовного кодекса, то есть в самом прямом смысле – тот мент у метро, военком, Шойгу, Путин и прочие – это та самая группа лиц, которая по предварительному сговору планирует и совершает умышленное убийство, тяжкое уголовное преступление. У каждого погибшего мобилизованного есть конкретные убийцы в родных местах. Война в этом случае – только орудие убийства, само преступление совершается не на войне. Пока говорят о десятке погибших мобилизованных, и в сравнении с общевоенной статистикой это выглядит, чего уж там, не очень впечатляюще, но статистика ведь как раз примиряет со смертью, обезличивая ее, а тут – пусть десять, но именно умышленных убийств. Серийные убийцы, маньяки, на счету которых всего несколько трупов, обычно остаются в мировой криминальной истории. У маньяка Зодиака было пятеро подтвержденных жертв, о нем до сих пор снимают кино и пишут книги. Чем наши маньяки отличаются от Зодиака?

Наверное, это несправедливо по отношению к остальным жертвам войны, к тем, кого убили после 24 февраля, к тем, кто погибал в течение восьми предыдущих лет. Но все же именно мобилизация и именно первые смерти российских обывателей, насильно отправленных на фронт, меняют статус самого российского государства и в сочетании с немотивированной агрессией этой войны (какова цена разговорам о защите родины и о том, что нам не оставили выбора – понятно с самого начала) окончательно превращают государство в колоссальную банду, живущую по криминальным законам, соединенную кровавой круговой порукой и не заслуживающей ничего другого, кроме самого обычного, по уголовным статьям, суда. Здесь уже не остается места ни для политики, ни для истории, ни для географии. К тому, как ведет себя сегодня со своим народом российское государство, относиться можно только как к уголовному преступлению, не имеющему ни срока давности, ни смягчающих обстоятельств, и даже если главный преступник, судя по многим признакам, невменяем, то остальные участники банды за диагнозами не спрячутся.