Желать или не желать российской стороне поражения в войне на Украине – то же самое, что желать или не желать покойнику смерти или говорить или не говорить «совет да любовь» разведенной паре. Поражение случилось 24 февраля и осталось давно позади, о нем уже и вспоминать нет особого смысла, а тем более – формулировать по отношению к нему гражданскую позицию, которая уже никому не нужна. Курица, которой отрубили голову, но она еще долго бегает и требует мобилизации или ударов по «центрам принятия решений» – может быть, ее вид завораживает, но точно не пугает и не вызывает сочувствия. И до войны можно было догадываться, что с задачей разрушения своего государства может справиться только сам Путин, война догадку подтвердила. Что осталось от Российской Федерации – Пригожин в колониях, Кадыров с «самомобилизацией», брошенные учителя, прифронтовой Белгород. Построссийская реальность уже не вызывает живых эмоций, она привычна и естественна, а Путин в Самарканде похож на героя советской книжки, продающего в Париже свое несуществующее поместье Порточки. Ежедневные смерти тех, кто пытался связать свою судьбу с Российской Федерацией, не кажутся частью военного сюжета – луганские прокуроры и херсонские чиновники гибнут не в бою, а буквально под обломками российского государства, на которое они зачем-то сделали жизненную ставку, не замечая или даже не желая замечать его несостоятельности. Кто реалист, тот бежит от рушащихся конструкций, но тут уже вопрос, далеко ли получится убежать, и не окажется ли, что весь маршрут, каким бы крутым он ни был, блуждает среди обломков и ведет в новый тупик.

Борис Акунин называет уехавших из России самой массовой за все годы протестной демонстрацией. Поддерживая метафору, заметим, что и протестные демонстрации на протяжении всей путинской эпохи были пусть и особенной, но все же частью общего ее политического устройства, в котором прогулки по бульварам и митинги на проспекте Сахарова играли отведенную им роль, и не было ни одного случая, когда они как-то угрожали бы устойчивости власти. Впрочем, не вполне корректно уравнивать тех, кто старается сегодня держаться как можно дальше (и здесь речь не только и не столько об уехавших) от рушащегося государства, с теми, кто в разное время пытался его каким-то образом улучшить – у «умного голосования» и неготовности быть жертвой природа принципиально разная, а скорость перемен и непредсказуемость развязки располагают к тому, чтобы думать уже о будущих рисках. И в разделе путинского наследства, и, что тоже вполне вероятно, в возможной реставрации обязательно найдутся те, кто захочет рассчитывать на поддержку самых широких общественных кругов, и когда завтра сменится повестка, а у Путина обнаружится преемник, приемлемый для многих из тех, кто сегодня недоволен войной, а возрождаемая Россия потребует какого-нибудь неприятного народного единства – будет что-то вроде наводнения в Крымске, когда в Москве, стоя плечом к плечу, гуманитарную помощь упаковывали активисты Болотной и омоновцы, еще вчера их избивавшие. Чем может стать такое единство – да только вторым изданием путинщины, даже если все будет упаковано в депутинизаторскую риторику. С военными рисками все и так ясно, время думать о послевоенных – обреченность нынешних заклинателей ядерного удара сомнению не подлежит, вопрос, кто придет за ними, и здесь отсутствие приемлемых вариантов кажется не менее впечатляющим, чем на самой войне. Дело не в том, что на завтрашних улицах появятся вернувшиеся с фронта пригожинские заключенные – сколько их там, в конце концов. Более существенным кажется то, что уже сейчас любое послевоенное развитие, в формате хоть национального возрождения, хоть «деколонизации» не может обойтись без потрясений, затрагивающих каждого в России в гораздо большей степени, чем нынешняя война.

Интуитивно понятно, что Пригожин, Кадыров, сам Путин – они нам не родина и выступать от ее имени не имеют права. А кто имеет? Мундепы, навальнисты, подстрекатели-деколонизаторы, эмигрантские форумы? И: если все, кто даже теоретически может повести за собой общество, производят самое отвратительное впечатление – может, Бог с ним с обществом, Бог с ней, с родиной? Нынешний исторический минимум надежд, связываемых с Россией, не нуждается ни в преодолении, ни в оспаривании – ну да, так вышло, что все плохо, не нужно относиться к происходящему как к чему-то, что требует обязательного участия или публичной позиции. Катаклизм переживают, а не преодолевают. Эмиграция, автономное выживание в деревне, профессия из числа жизненно важных, нужная при любом режиме – набор возможностей ограничен и при этом очевиден, а заново учиться, наверное, будет нужно тому, что держаться подальше стоит не только от мента, но и от активиста и вообще от любого советчика, который попросит в чем-нибудь поучаствовать. Русским предстоят годы одиночества, пауза в тысячелетнем коллективном опыте, а сама идея собраться заново когда-нибудь потом уже сейчас дискуссионная – можно, конечно, посвятить жизнь разгребанию руин в компании преимущественно несимпатичных товарищей, но лучший ли это выбор? Популярное с давних пор «люблю страну, ненавижу государство» всегда было риторической фигурой, теперь же приходит время оценить эту формулу на практике – государство гибнет и его не жалко, а как быть со страной, что с ней делать и можно ли ее отделить от рушащейся системы на самом деле? Еще когда-то было – «Целили в коммунизм, попали в Россию», и не поспоришь, попали, но что ж теперь, не надо было целить? Историческое преимущество живущих сейчас – возможность проверить, насколько были верны все прежние теоретические представления о родине. Сегодня кажется, что они были тотально неверны, а других просто нет.