Стоит ли считать Россию нормальной страной? Возможно, это и есть ключевой вопрос, от ответа на который зависит все остальное и в политических выводах, и в повседневной жизни. В нормальной стране можно жить, с ней можно связывать планы и надежды, к ненормальной разумнее относиться как к гиблому месту со всеми вытекающими, но жить, наверное, тоже можно, и уж в этом-то смысле у нас традиция исключительно богатая и в диссидентском, и в обывательском смысле. Живущий в России вполне может считать ее Мордором, а эмигрант может и скучать по ней, и, сравнивая со страной пребывания, находить в ней разные хорошие признаки.

У «нормальной страны» нет четкого определения, но интуитивно можно догадаться, что это значит. В нормальной стране можно нормально жить, быть уверенным в завтрашнем дне, понимать, зачем вы со страной нужны друг другу, любить ее – наверное, так? Сама формулировка, впрочем, не лишена драматизма; можно заподозрить, что в нормальных странах она сама по себе не приходит людям в голову – если нормальность выделена в отдельное определение, значит, по ее поводу есть обоснованные сомнения (логика та же, что и, скажем, с «федеральными войсками» когда-то – если есть федеральные войска, значит, должны быть какие-то еще; они, как известно, и были), а расхожесть выражения и заведомое несоответствие между нормальной и нашей – это, видимо, из позднесоветского консенсуса, ближе к финалу советской истории четче всего сформулированного Говорухиным – «Так жить нельзя!», и сущностный вопрос, от которого зависит отношение людей к стране и, следовательно, само ее будущее (не выживет страна, в которой все ее ненавидят), в это и упирается – можно жить или нельзя.

Советское представление о нормальной стране, очевидно, не могло не быть инфантильным и упрощенным. Закрытые границы в сочетании с откровенно убогим бытом (сейчас по соцсетям гуляют снимки квартиры Аллы Пугачевой на улице Горького в Москве – верховная советская суперзвезда жила как сегодняшний офисный пролетарий) располагали к поиску идеала потребительского – очевидно, первым пунктом колбаса, вторым одежда, но дальше и книги, и музыка, и кино, – и по умолчанию западного; ориентированность советского идеала на Запад можно объяснить романтически – даже в самые мрачные годы Холодной войны никто всерьез не подвергал сомнению нашу принадлежность именно к европейской культуре, – но можно и рациональнее – сорок или пятьдесят лет назад и Китай был маоистским и страшным, и по пустыням нынешних Эмиратов мрачно бродили голодные верблюды, и из незападных стран только Япония производила более-менее сносное впечатление, а даже Израиль – ну, очень спорно. Советские командировочные, выезжая в Африку или Индию, могли рассчитывать на заработок в чеках для «Березки», но всерьез мечтать остаться в Луанде или Бомбее почему-то не получалось даже у самых антисоветски настроенных советских людей. Нормальные страны – только в Европе и Северной Америке. С этим знанием наше общество вышло в постсоветский мир.

Дальше – опыт познания и разочарований. «Ну, тупые» Михаила Задорнова (выросшее как будто случайно и вопреки воле автора из первых его вполне восторженных американских впечатлений) потому и срезонировало, что той нормальности, которая была безусловной частью картины мира советского человека семидесятых-восьмидесятых, на настоящем Западе никто не нашел. В конце нулевых это крушение общего представления о мире сформулирует Тодоровский в финале «Стиляг» (оказывается, в Америке их нет), ну и знаковый для нашего антизападничества «Брат-2» стоит соотнести с коллективным опытом постдефолтной России, когда самоликвидация российской экономики девяностых стерла знак равенства между нормальной жизнью и капитализмом и обозначила запрос на что-то другое (протекционизм в социально-экономических делах и ресентимент в политике, прежде всего внешней), что вскоре воплотится в Путине. Но массовое разочарование в Западе хоть и касалось его ценностей, и прежде всего свободы в том виде, в каком ее нам презентовали в девяностые, вообще никак не поколебало консенсусного представления о нормальной стране, сложившегося в позднесоветские годы – даже расходясь с американцем во взглядах на то, в чем сила, русский человек рубежа тысячелетий хотел, чтобы жизнь в России была устроена как на Западе.

И даже в годы зрелого путинизма, когда к потребительскому счастью нулевых добавились государственные эксперименты с традиционными ценностями, навязываемый консервативный идеал был куда ближе к Америке пятидесятых (религиозность, семья, патриотизм), чем, скажем, к аятоллистскому Ирану, а, осваивая новые репрессивные технологии, власть настойчиво оправдывалась тем, что и иноагентский статус, и сроки за репосты, и жесткие разгоны демонстраций – практика именно западная, и даже можно поверить, что если бы, например, закона об иноагентах не существовало в США, путинская администрация сама бы его не придумала, не решилась бы. Все, что возмущает и шокирует человека антипутинских взглядов, в путинской картине мира укладывается в пределы того ультимативного представления о нормальности, которое сформировалось когда-то у советских обывателей – «как на Западе». Путинское государство действительно много лет последовательно и успешно заботится о том, чтобы российская повседневность соответствовала давно сложившемуся массовому представлению о нормальной, то есть западной, стране. Система приоритетов, в которой колбаса заведомо важнее парламента, а индустрия развлечений – независимого суда, – тоже оттуда, из глубин совка, и странно было бы, если бы на эту, абсолютно его устраивающую, иерархию государство как-то покушалось. Неравномерный общественный раскол, в общем, и основан на том, что для протестного меньшинства свобода и все, что ей сопутствует, не менее или даже более важны, чем потребительство. Но и этот спор не выходит за пределы консенсуса, в котором образец – Запад.

Журналисты государственных телеканалов искренне считают себя такими же, как их коллеги с СNN и BBC, отрабатывающие, по их мнению, задачи, которые ставят перед ними государства. Менты из ОВД «Дальний» в этой картине мира не отличаются от Дерека Шовина, а украинская война – от американских Ирака и Афганистана. Вотэбаутизм, ставший в какой-то момент основой философии российской пропаганды, эксплуатирует то же самое незыблемое, как сорок лет назад, представление о том, что нормальная страна – это как на Западе, и тут есть что-то от классического анекдота про ненастоящего сварщика, когда герой чувствует, что в чем-то подвох, но ошибочно увязывает его с той профессией, представителем которой назвался педофил.

Путинская эпоха добавила в прежнее консенсусное представление о нормальности обязательность творимого государством зла. Речь не только о насилии и войнах, сюда же можно отнести и коррупцию, и пропагандистские манипуляции, и вторжение в воспитание детей, и много чего еще. В итоге вопрос, можно ли так жить, вопрос, нормальная ли страна Россия, можно переформулировать в вопрос о согласии со злом, о толерантности ко злу. Стоит ли считать Россию нормальной страной? Ответ зависит от того, в каких вы отношениях со злом.