«Говорят, если артисты собрались в политику, значит, денег будут просить», – это речь Владимира Машкова на съезде (том самом, «рокировочном») «Единой России» в 2011 году; зал встретил эти слова понимающим смехом, в котором утонуло обещание Машкова ничего не просить – совсем, конечно, не убедительное, потому что мастеримаргаритовское «сами предложат и дадут» к тому времени уже вернулось, в уточняющих просьбах нужды нет, и разве кто-то удивился по-настоящему, когда теперь Машков сменил Александра Калягина в Союзе театральных деятелей – в самом деле, а кого еще сейчас можно туда назначить?

Постсоветская традиция публичной лояльности – это из девяностых, вершиной можно считать «Голосуй или проиграешь», но если тридцать лет назад агитация в обмен на ремонт театра, субсидию на кинофильм или просто «коробку из-под ксерокса» подразумевала, что звезда экрана или эстрады делится с властью своей популярностью, конвертируя ее в политический рейтинг, то к началу десятых этот принцип работать перестал, и даже не потому, что публика стала в этом смысле как-то искушеннее – допустим, не стала, – а дело скорее в том, что сама идея публичной поддержки родом из времен политической конкуренции, когда у звезды есть, по крайней мере, выбор – в идеале между несколькими политическими силами, ну или хотя бы между поддержкой и неподдержкой, когда власти действительно важен и нужен любой лояльный голос. А при безальтернативности (в том числе и финансовой – денег же с некоторых пор неоткуда взять, кроме как у государства) все переворачивается, и тут уже кто кому нужнее – конечно, власть художнику, и, значит, все публичные выступления в ее поддержку – это прежде всего внутривидовое состязание, на кону в котором небезграничные ресурсы – тот самый ремонт в театре, которого, очевидно (о ремонте очень хорошо недавно рассказал Геннадий Хазанов) без лояльности бы и не было.

Власть в этих условиях тоже ничего не просит (потому что сами предложат и дадут), имея в виду прежде всего демонстрацию собственных возможностей. Популярный актер, певец или спортсмен, делающий лоялистское заявление, интересен власти не как источник дополнительной популярности, но как свидетельство возможностей подчинения – чем значительнее фигура, тем, очевидно, сложнее привести ее к общелоялистскому знаменателю, и, скажем, за Александром Сокуровым Владимир Путин ухаживал публично (и безуспешно, если иметь в виду нынешнее положение знаменитого режиссера). Все практики принуждения к лояльности сложились много лет назад, и теперь кажется, что и они были частью, может быть, неосознанной (а может, как раз очень даже и сознательной) подготовки к войне, то есть все необязательные с электоральной точки зрения ролики, выступления или плакатики «Наш театр свой выбор сделал» – это с самого начала и была командно-штабная игра на случай, если завтра война.

Люди этого круга, которые, как Машков, становятся сегодня чиновниками культурного зет-сектора, свою свободу продали государству задолго до войны и на условиях, которые довольно долго могли казаться по-настоящему выгодными, и даже сейчас нет убедительного ответа на вопрос, как они должны были прожить нулевые и десятые (и девяностые, повторим, тоже), чтобы не оказаться в нынешнем дерьме – не сниматься в патриотических блокбастерах, не возглавлять престижные театры, провести эти десятилетия в беседах с Ксенией Лариной на старом «Эхе», в фейсбуке, или эмигрировать до того, как это стало модным, чтобы развивать никому не нужный театр где-нибудь на Брайтон-бич?

Фирменным и, возможно, эксклюзивным свойством той ловушки, в которую попали слишком многие из бесспорных деятелей искусств постсоветского времени, стоит назвать ненормально большой временной зазор между продажей души и последующей расплатой – все звезды поколения Машкова (ныне, между прочим, уже шестидесятилетние, немолодые, ну вот как Олег Ефремов в восьмидесятые) лоялистами стали лет двадцать назад, а людоедами – только теперь. Известны и случаи отказа от обязательств, как успешные (Чулпан Хаматова; ну да, бежала в чем была, и едва ли может быть довольна своим успехом на латвийских подмостках – зато не вынуждена работать «доктором Лизой» где-нибудь в Запорожской области, а это само по себе, в общем, счастье), так и нет (Миронов что-то такое о себе думал и довольно быстро оказался с Турчаком в Мариуполе), но на общем фоне они выглядят аномальными. Совсем не фантастической кажется и гипотеза, что именно так и работает совесть – кто чувствует себя обязанным власти, тот и идет отрабатывать долг, с чем бы он ни был сопряжен. И даже если это звучит как оправдание, само по себе оно вполне законно. Даже в нынешнем своем позорном положении Владимир Машков (и много кто еще, даже Захар Прилепин) остается фигурой, исключение которой из истории отечественной культуры и перевод в категорию зет-чиновников будет большой несправедливостью и потерей.

Ответственность за политическую эксплуатацию знаменитостей в любом случае несет власть, и не имеет большого значения, каким именно инструментарием она пользуется – насилием или подкупом; в условиях тотального контроля над обществом и подкуп можно считать насилием. Художник, актер или спортсмен может быть по-человечески слаб, даже труслив, но вопросы гражданской совести и творчества не находятся в прямой зависимости между собой (и здесь уместно вспомнить советских гигантов – да хоть бы и Шостаковича, – чье не самое великое гражданское поведение мы как-то умеем отделять от того, чем они, собственно, и были ценны). Играя с властью и проигрывая в этой игре, наши великие современники, наверное, лишаются права числиться совестью нации, но великими от этого быть не перестают, и если не сейчас, то в послевоенном и постпутинском будущем каждый из них заслуживает какой-то моральной амнистии. Даже Машков, даже Прилепин. Альтернативой будет остаться наедине с Максимом Покровским, а это само по себе довольно унизительно.