Спорить о «донатах ВСУ» – ну сейчас-то уже чего; два года идет война, и даже если ей идти еще годы, кто что узнает нового о ней и о себе? Шоковый эффект давно сошел на нет, спорить давно не о чем, да и некому, возможностей для выбора было множество, и найти себе место на военной карте за это время смог каждый, а кто не нашел, тот никогда уже не найдет. Но это, наверное, общественная инерция – когда кто-то из наших вдруг выходит из шкафа с деньгами для украинской армии, другие по-прежнему готовы пользоваться возможностью его обсудить, точнее, осудить, потому что сама архитектура спора такая, что люди, не видящие проблемы в спонсировании воюющей армии, в разговоре чаще всего и не участвуют (а если учесть, что самые громкие в последнее время случаи – с Надеждой Толоконниковой и Дмитрием Быковым, – стали предметом обсуждения после звонков российских окологосударственных «пранкеров», есть и формальный повод при желании игнорировать весь сюжет; доказательства, полученные незаконным путем, суд не принимает), и очередной спонсор ВСУ как будто приобретает репутацию человека, у которого будущего в России нет в принципе – падет Путин, можно будет вернуться и, допустим, заняться политикой, а избиратели скажут, ты, мол, давал деньги, чтобы нас убивать, будь ты проклят, – но это ведь тоже иллюзия, потому что не очень корректно называть репутацией образ того или иного деятеля в глазах некоторого соцсетевого пузыря – условно, аудитории Михаила Светова, состоящей наверняка из хороших людей, но количественно такой, что ею можно пренебречь, тем более что в любой России будущего, которая к моменту перехода из путинского в постпутинское состояние переживет еще много самых разных коллективных эмоций, об этих донатах вряд ли кто и вспомнит, всегда найдутся более свежие темы для споров. Но уместна ли здесь социология – даже если тема будет болезненной (пока) для совсем малого числа людей, это с огромной вероятностью свидетельствует о нечувствительности остальных, а не о неважности темы, и очень велика вероятность, что те, кого беспокоит этическая сторона «донатов», составляют сегодня тот авангард общества, который формулирует завтрашний мейнстрим (хотя бы просто потому, что остальные, как правило, вообще ничего не формулируют, и им не с чем идти в будущее).

Почему тема болезненная – ответ давали много раз, он отскакивает от зубов. Украинец, стреляющий в россиянина, защищает свою родину. Россиянин, помогающий стреляющему украинцу, переводит войну в состояние гражданской, а это совсем другое качество противостояния. Ты даешь деньги, чтобы в твоего соседа или земляка летела пуля – ну и как же дальше, вам еще ведь потом вместе жить.

Хотя – кто сказал, что жить вместе? Спор о «донатах» уже выявил самую очевидную линию разделения. Донатить или не донатить – вопрос только для уехавших, у оставшихся такого вопроса нет, ответ по умолчанию отрицательный, и хотя прямой неправдой будет увязывать бесспорность неприемлемости помощи ВСУ для живущего в России с его каким-то особенным патриотизмом или гуманизмом (нет, разумеется, и в России есть много тех, кто готов бомбить да хоть собственный микрорайон; хранить это чувство при себе людей заставляет не внутренний нравственный закон, а репрессивная система, почти гарантирующая запредельный «террористический» срок за любую помощь ВСУ), большого значения это не имеет – спор о «донатах» заведомо эмигрантский, оставшиеся в метрополии в нем участвовать не могут, и это уже вопрос не этики или гуманизма, а прежде всего раскола между одними и другими, одно из множества обстоятельств, которые, будучи уже растянутыми во времени, беспощадно делают нас чужими, а навсегда или необратимо – этого никто не знает, но, возможно, знать в этом случае менее важно, чем хотеть. Ты не хочешь сжигать все мосты с Россией – и ты осторожен в вопросах помощи ВСУ. Ты не намерен возвращаться и не жалеешь там вообще никого – и ты спокойно даже не переводишь деньги, а и пишешь свое имя на снаряде – смерть, мол, русне.

Что ж, это выбор – очень даже понятный. Понятный, но сложный – хотя как сказать; те, кто донатит, не производят впечатления людей, переживающих какое-то сложное чувство. Снова, краснея, сошлемся на поганые «пранки» – нет, там вообще нет ничего, что указывало бы на моральные муки, все как будто на автомате, и сама по себе помощь ВСУ воспринимается как естественное продолжение антивоенной и антипутинской позиции.

Приверженец другой точки зрения начнет хватать донатера за рукав и объяснять ему, что потом будет неловко смотреть в глаза вдовам и сиротам (пусть даже тех, кого посмертно заклеймят военными преступниками), но это, наверное, системный изъян нашей общественной дискуссии вне зависимости от предмета обсуждения – каждому комфортнее правота прежде всего моральная, себя он ставит в положение буквально судьи, что заведомо неприемлемо для оппонента – ну в самом деле, кто ты такой, чтобы меня судить. То есть чтобы разговор шел конструктивно, морализаторства нужно избегать, а если его избегать, во многих случаях оказывается, что и спорить не о чем, и тут даже не слово против слова, а вот просто два альтернативных набора представлений (стоит пояснить, что эти представления находятся за пределами Z-картины мира, к ее-то носителям и вопросов давно нет, и в споре они не участвуют).

В первом случае ты предполагаешь, что «мы» применительно к нынешнему российскому обществу и к тому, чем оно станет после войны, для тебя приемлемо. Ты наверняка не в восторге от многих его представителей, в том числе типичных или тех, которые кажутся типичными (например, «вернувшийся вагнеровец кого-то убил» – ну сколько таких случаев на всю страну, максимум сотни, но аномалией же их не назовешь), но исходишь из того, что твоя готовность сосуществования с ними в конце концов окажется взаимной. Такая позиция наверняка наивна, она точно морально уязвима, а если иметь в виду разделение на уехавших и оставшихся, то и вынужденность в ней можно разглядеть – это все понятно. Но мы же не судим, просто фиксируем – есть, значит, такой взгляд на происходящее.

А как описать другой, «донатерский»? В нем ведь на самом деле и поражает сильнее всего, что люди, готовые донатить, как будто избегают что-то сформулировать. Это неприятно, тяжело? Так давайте пробовать. Хотя бы чтобы не разучиться говорить.

Итак. Российское государство даже за годы своего постсоветского существования дало немало поводов и для обиды, и для ненависти. Война обострила эти чувства в сотни раз; возможно, имеет значение, что на самом деле стало драйвером этого обострения – реальная совесть или навязанная (кому-то ведь – успешно навязанная) коллективная ответственность, но так или иначе, поводов желать российскому государству всего самого плохого за эти два года стало много больше, чем до войны, а поводов отделять государство от страны и народа – меньше. Тот, кто остановится у рубежа «не донать», в этой картине мира производит впечатление человека нерешительного и непоследовательного – то есть Путин и война тебе не нравятся, но сам против них ты ничего делать не хочешь, хочешь, чтобы все чужими руками, да? Трудно ответить на такой вопрос положительно, и дальше действительно все как будто само, и выбор не такой уж и трудный – да, желаю пепла своему дому, тем более что меня там давно нет. Желание объяснимое, даже законное, но важно отдавать себе в этом отчет, не прячась за фантазиями формата «ракета точечно поразит только плохих людей, Путин уедет в Гаагу, а мы вернемся строить демократию». А еще, наверное, стоит иметь в виду, что носители «антидонатерской» точки зрения – те, которые даже осуждая войну не готовы отказываться от «мы» применительно к российскому обществу, – имея перед глазами позицию «донатерскую», рискуют или прямо путинизироваться (наивно, но объяснимо), или, по крайней мере, смириться с тем, что кроме Российской Федерации у них никого и ничего нет, когда даже отечественные оппоненты режима оказываются пусть и ситуативными, но буквально врагами всех, кто остался в России. И – какая сторона кажется обреченной в этом конфликте? Понятно же на самом деле.

Прошлогоднее ощущение беспрецедентного, сравнимого с 1917 и 1991 годом исторического потрясения, наверное, ушло с первичным военным шоком – уже разобрались, жизнь продолжается, все плюс-минус по-прежнему, Россия и Москва на месте, может быть, только дефицит яиц создает нервозность, но и он будет преодолен. Но, видимо, критерий катастрофы – все-таки не яйца, а как раз вот эта легкость сжигания мостов, какой не было (по крайней мере, у нас, в тогдашней РСФСР) в 1991-м, и которая уже вполне сравнима с 1917-м.