Проигравший в гражданской войне – в нашей традиции это романтический герой; застрелил коня, уплывая предпоследним пароходом из Крыма в Константинополь, но оказался почему-то в Париже, работал там таксистом, параллельно писал какую-то великую (однажды будет издана и на родине) литературу или занимался смежными формами творчества; когда пришли немцы, вел себя достойно, сотрудничать отказался, голодал, помогал Сопротивлению; написал мемуары, дожил до восьмидесятых, успел дать интервью Никите Михалкову, похоронен на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа – ну, в таком духе, ассоциативный ряд понятен. Имеет, наверное, значение некоторая растянутость этого ряда во времени, образ возникал, вытесняя прежние – каппелевцев из «Чапаева», Турбиных или просто абстрактного «белобандита» из агиток двадцатых или тридцатых годов. Высоцкий со своим конем в «Служили два товарища» или герои экранизации «Бега» – образы оттепельные и во многом примиренческие, на советских, конечно, условиях, но другой вопрос – почему это примиренчество понадобилось советскому мейнстриму. Тоже оттепельный «Перед судом истории», положенный на полку немедленно после премьеры, можно считать точкой слома прежнего канона, в котором за «белыми» нет никакой правды в принципе – отталкиваясь от этого казавшегося бесспорным представления, Эрмлер попытался разыграть поединок с заранее известным исходом, выставив против «белого» Шульгина стереотипного номенклатурного гуманитария от имени «красных», и вдруг оказалось, что даже если считать всю «белую» судьбу чередой одних только ошибок и преступлений, то и этим ошибкам и преступлениям советский болванчик ничего противопоставить не может, за ним правды еще меньше, а раз так – значит, правильнее сделать вид, что и спора давно никакого нет, и если «белый» не запятнал себе сотрудничеством с гитлеровцами или послевоенными антисоветскими центрами, то он, в общем, наш, советский – как Жженов в «Ошибке резидента». А дальше уже перестроечный и постперестроечный культ, в котором также первично именно отрицание советского, и ту же психическую атаку из «Чапаева» покажут в фильме про Колчака с Хабенским, а в роли Каппеля – Безруков, вряд ли отдающий себе отчет в том, что сама его роль оказалась возможна благодаря интеллигентским поискам альтернативы в конце восьмидесятых.

То есть (ограниченное, конечно, но все же) примирение, признание и возвращение в середине ХХ века и позже стало возможно прежде всего из-за несостоятельности «красного» проекта в том виде, в каком его реализовывали Сталин и Ленин, а останься СССР сталинистским еще на несколько десятилетий – так бы и числился Бунин в энциклопедиях злобствующим антисоветчиком, так бы и оставалось слово «белогвардеец» ругательством, и никакого Высоцкого с конем, и никакой ошибки резидента, никакого фильма «Адмирал».

Почему это все актуально сейчас, в наших нынешних условиях – понятно, и ключевым объяснением будет даже не новейшая волна эмиграции (которая неизбежно соотносит себя со всеми предыдущими волнами и прежде всего самой знаменитой и изученной первой), а весь общественный раскол, который и в мирное время можно было считать холодной гражданской войной, а после 24 февраля и слово «холодная» стало, по крайней мере, подвижным в том смысле, что если у кого есть потребность оппонировать путинскому государству всерьез, а не как раньше, «протестом», украинская война открыла некоторые возможности – есть формирования ВСУ для россиян, есть возможность помогать тем же ВСУ (и самая наглядная – с надписью на снаряде), да даже и просто болеть за украинские военные успехи – само такое боление меняет природу войны, делая ее гражданской в том же смысле, в каком симпатизанты антисоветских формирований во Второй мировой войне называют второй гражданской ВОВ. Не имеет значения, что мечту о возвращении на «Абрамсе» сформулировал одиозный Бабченко – тех, кто оказался готов под ней подписаться, с первых дней войны оказалось больше, чем можно было себе вообразить. Ставка на украинскую победу, в какие-то моменты выглядевшая почти беспроигрышной, объединила даже тех, кто не задумывался об этой ставке или не решался произнести вслух – сейчас она, конечно, кажется наивной, но только потому, что украинское контрнаступление этим летом забуксовало, и ни о возвращении к границам 1991 года речи всерьез уже не идет, ни падения нашего режима никто всерьез не ждет, и на обложке свежего «Экономиста» Путин побеждает; всем интересно, как это скажется на будущем Украины, но все-таки кроме нее есть Россия, а в России (по обе стороны ее границы, то есть и в эмиграции, и внутри) есть много людей, чьи жизненные планы оказались связаны с ее военным поражением. Их (наша?) гражданская война заканчивается вместе с российско-украинской. Им (нам?) быть проигравшими. То ли завтра, то ли уже сейчас. А кто умеет проигрывать, и что это вообще значит в наших условиях?

Приз запоздалого (через поколение) примирения вряд ли кого-то утешит всерьез, да и на хлеб его не намажешь. Быть проигравшим – смириться с победой тех, кого ненавидишь или презираешь. Снаружи или или внутри смотреть, во что превращаются страна и люди, и уже в зависимости, видимо, от темперамента – либо успокоиться и постараться забыть вообще о каких бы то ни было надеждах, связанных с Россией, либо искать (скорее всего, безуспешно) пути реванша, либо по-сменовеховски уговаривать себя, что и с этим можно ужиться, искать себе место в мире победителей, вновь теряя и предавая себя. Выбор, который предстоит всем, кто на что-то надеялся и чего-то ждал. Возможность сосуществования обеих сторон нашей новой гражданской войны в одном обществе уже, кажется, исключена полностью, все планы разумно строить, исходя из этого обстоятельства.