Когда Александр Бастрыкин (чаще других именно он, вероятно, в силу давно заметных личностных особенностей) предлагает ввести в России государственную идеологию, ему обычно вяло возражает коллективный Клишас со ссылкой на соответствующую конституционную норму, но сам разговор особого смысла не имеет – какая разница, записана идеология в законе или нет, если явочным порядком ее и так формулируют, внедряют, привязывают к государственным практикам. Начали с ВОВ, теперь расширились до самого серьезного консерватизма с многодетностью, неприятием абортов, гомофобией; возобновились разговоры о нации, и новая их версия радует лояльных националистов – «россияне» выходят из моды, о государствообразующей роли русских говорится с самых высоких трибун вплоть до путинской, и значит, национализм также становится частью конструируемой идеологии.

Лояльность или нелояльность постепенно выходит за пределы частного отношения к конкретным фигурам у руля; это раньше быть «за власть» значило симпатизировать начальству и не более, теперь же прежние контуры лояльности ломаются. Человек нулевых мог поддерживать Путина (в том числе голосуя или агитируя за него на выборах), имея в виду свое потребительское удовлетворение, или «если не он, то кто», или «зато уже наворовался и скоро о стране подумает», теперь этого оказывается недостаточно, и согласие с властью подразумевает и согласие с ее ценностями, система которых складывается в реальном времени и, вероятно, будет доформулироваться еще долго, но уже сейчас можно понять новые пределы допустимого в лояльности – нельзя быть открытым геем или защитником ЛГБТК и при этом поддерживать Путина, нельзя быть западником и при этом поддерживать Путина, и, конечно, нельзя быть против войны и при этом поддерживать Путина.

Последнее – ключевое, и дело даже не в том, что война значит для Путина и его государства существенно больше, чем проблема («проблема») абортов или права секс-меньшинств, а в том, что государству потому так и стало легко нанизывать на лояльность к себе все новые и новые идеологические требования – именно с началом войны и из-за войны они перестали быть факультативными, именно война как источник новых уголовных статей и неписаных практик прежде всего в кадровой и культурной политиках задала стандарт новых отношений государства с человеком, впервые за десятилетия наделив государство правом влиять на жизнь людей в зависимости от их взглядов.

Государственная идеология, очевидно, только и возможна в условиях, когда нелояльность криминализована; добрым словом и уголовной статьей можно добиться больше, чем просто добрым словом. И именно поэтому содержательный разговор о государственной идеологии может касаться не теоретических ее положений, а прежде всего самой технологии, когда какой-то (в общем произвольный и ситуативный) набор ценностей предлагается обществу в качестве обязательного при поддержке прежде всего полицейских и репрессивных мер, которые, в свою очередь, всегда будут несравнимо существеннее любых словесных и ценностных конструкций. Дугин как просто Дугин – для кого-то интересный мыслитель, для кого-то городской сумасшедший, в любом случае это будет история про Дугина. Если же Дугин приходит к вам в сопровождении мента, то мент и будет главным в этой паре, а тот бородатый за его плечом – ну да, наверное, Дугин, но на него и внимания обращать не стоит, все важное все равно скажет (да и сформулирует понятнее и четче) мент, и более того, если (на самом деле – когда) Дугин и мент разойдутся во мнениях, последнее слово будет за ментом, а мнением Дугина он пренебрежет и в дальнейшем либо найдет себе нового помощника, либо вообще обойдется без него.

Собственно, в этом и заключается единственное отличие государственной идеологии от обычной – государственная подкреплена силой мента, точнее, она и сводится к силе мента, в сравнении с которой любые слова и ценности значат несравнимо меньше. Любая идеология, делаясь государственной, оказывается прежде всего дополнительным (необязательным, сугубо для удовольствия) инструментом мента наряду с дубинкой или наручниками, и если есть в России искренние и убежденные консерваторы, то это ведь прежде всего для них должно быть унизительно – апроприация их ценностей с последующей передачей репрессивному аппарату. При этом все, что вызывало протест приверженцев той системы ценностей, которая теперь становится государственной, по умолчанию входит в нее именно по той логике, что если государство у нас идеологическое, то и все, что оно делает, соответствует этой идеологии, и не оспоришь; из самого одиозного – ну вот, шоу награждений и назначений Адама Кадырова раньше могло возмущать даже лояльных националистов и консерваторов, а теперь, чтобы не оказаться оторванными от своей же системы ценностей, им самим придется объяснять себе, почему Адам Кадыров – это консервативно, духовно и очень по-русски.

Уточняется и система привилегий. Если идеология подразумевает какие-то дополнительные основанные на ней правила поведения, значит, нужны и люди, ответственные за соблюдение этих правил – они будут контролировать общество, но их самих не будет контролировать никто, и принадлежность к элите в идеологическом государстве может определяться в том числе правом нарушать правила, обязательные для всех – номенклатурной привилегией будет право на аборт, или право быть геем, да даже и, в конце концов, помочиться в вечный огонь без обязанности извиняться за это на камеру (ну и без тюрьмы, конечно), а для «простых людей» стратегия поведения в условиях идеологизированного государства тоже ведь вполне очевидна, все проходили в эпоху ленинского комсомола – если будешь говорить правильные (в нашем случае консервативные) слова, если будешь публично бороться за государственные ценности, сделаешь карьеру и сам станешь обладателем права не следовать лозунговым правилам, и это вполне логично – не бывает обязательной идеологии без цинизма и лицемерия, и если российское государство настроено на воспроизводство именно циников (а скорее всего, так и есть), лучшего рецепта, чем государственный консерватизм, не придумано. Будущие организаторы прайдов на Красной площади, будущие деколонизаторы и кем там еще принято пугать – им неоткуда будет взяться, кроме как из мира путинского официального консерватизма, выстраиваемого сейчас.