Российское мировосприятие (слово «русский» здесь менее уместно – речь идет именно о пребывании в России и о российском контексте), российский взгляд на мир испорчен постмодерном, пелевинщиной, сурковщиной; слова ничего не значат, смысл чего угодно спрятан так глубоко, что есть вообще сомнения, существует ли он; криминальная этика сочетается с самыми манипулятивными технологиями коммерческого и политического маркетинга, слово «кинули» уже давно вошло в политическую риторику, однажды войдет и слово «лох». Люди в России тертые, искушенные, давно знают, что правды в жизни нет, и даже когда обнаруживается, что она все-таки есть – тем хуже для правды.

У украинцев иначе, конечно, и недаром в свое время на их избирательных кампаниях работали политтехнологи из Москвы – своих потому и не было, что украинское мировосприятие в сравнении с российским так и осталось неиспорченным, наш шансонный постмодерн обошел их стороной, они задержались в той позднеперестроечной вселенной, в которой по телевизору показывали Кашпировского, а в экономике верили в реформу за пятьсот дней. Вера в чудо как общественно-политический фактор – то, чего давно лишена Россия, и то, чего так и не лишилась Украина.

Чудо – слово сказочное, доброе, и психологически трудно считать чудесами печальные события. Но вера в чудо сама по себе не отделяет хорошие новости от плохих, и украинское восприятие донбасских событий 2014 года – оно ведь из этой же веры. Приехал «Гиркин» (фиксация на паспортной фамилии, разоблачение псевдонима – само по себе крайне инфантильное дело), раскрутил маховик войны, ну и по сказочной логике, если бы не приехал, то ничего бы не было, а что до игр местных элит, антимайданного общественного мнения в восточных областях, заряженности Москвы на конфликт – все это, видимо, пустяки в сравнении с отставным реконструктором, который все и устроил. Тем более что про маховик войны – это же самого реконструктора слова, а словам неиспорченные люди верят всегда.

Теперь про тот же маховик – новая сказка. Давид Арахамия, возглавлявший украинскую делегацию на прошлогодних переговорах с Россией, говорит теперь, что прошлой весной воюющие стороны чуть не подписали в Стамбуле мирный договор, подразумевающий нейтралитет Украины, но украинцы не согласились на такой мир, возможно, под давлением британского премьера Бориса Джонсона, который, будучи в Киеве, сказал «Давайте будем просто воевать». Как в 2014 году вся война – следствие одного поступка Игоря Стрелкова, так и в 2022-м – только вместо Стрелкова Джонсон. А вместо украинцев девятилетней давности с их верой в чудо – наша провоенная публика, в большинстве случаев та же самая, которая полтора года назад ругалась из-за договорняка.

Здесь имеет значение, наверное, взаимное проникновение привычек, неизбежное для воюющих сторон, конвергенция мировосприятий, делающая украинцев в чем-то русскими, а наших Z-патриотов – украинцами из их же давних фетишистских легенд формата «кто не скачет». Тень Джонсона в их картине мира заслоняет собой все реальные события той весны, отменяет царившее по обе линии фронта настроение, обессмысливает факты, и как в 2014 году самым неудобным для украинцев оказывался вопрос, что же это за страна, в которой один реконструктор может развязать войну, так и теперь непонятно, что это за война, остановить или продолжить которую по силам одному политику из третьей страны.

Голос Джонсона никак не мог быть решающим ни в какой момент этой войны, и реальная драма, которая связана с его «воюйте», основана не на самой по себе войне, а на бесспорном в тот момент с украинской точки зрения обещании помочь победить, которое на самом деле оказалось гораздо более скромным – не победить, а именно воевать и не более того. И именно это оказывается реальным открытием накануне второй военной зимы. Тот тридцатилетний курс цинизма и неверия (давайте все-таки без смягчающих синонимов), который Россия осваивала тридцать постсоветских лет, украинцы постигают ускоренно и трагически – за очевидное, в общем, знание о том, что западным контрагентам нет дела до украинских интересов и будущего, заплачено жизнями и разрушенными городами, и какие там дальше остановки на пути этого открытия – появится, может быть, украинский «Брат-2», выясняющий у американца, в чем сила (а если действительно снимать ремейк, то и сценку про Севастополь можно оставить, только реплику про «ответите» уже украинец будет произносить), появится своя теория крiптоколонiї, воспитается свое антизападничество, экспериментальное в том смысле, что вряд ли оно станет подразумевать антизападные альянсы с Москвой или даже с Пекином, и дальше все опять по кругу с последовательной сменой ролей – если доживем до майданной России, будет и Украина регионы отгрызать, а какие-нибудь, западные или восточные, союзники уже Россию будут похлопывать по плечу – воюй, мол.

Вероятно, только это и может стать реальным результатом нынешней войны, потому что война для ее участников всегда будет предельной, самой радикальной формой близости. Все самые одиозные черты друг друга становятся трофеями, все смешивается, Россия приобретает украинские черты, Украина – российские. Западом, конечно, не станет ни та, ни другая, потому что Запад в войне не участвует. Он действительно в ней не участвует, и это одинаково обидно и для тех, кто думал, что воюет с НАТО, и для тех, кто думал, что ему помогут победить и вернуться к границам 1991 года.