Война закончилась 24 июня. О боевых действиях разговор, разумеется, отдельный, но к ним одним сводить войну – вообще не понимать, что она такое; боевые действия да, продолжаются (хотя – в такой обстановке их можно прекратить моментально, никто и не заметит), и тот, кто после двухдневного перерыва обратится к фронтовым сводкам, обнаружит в них что-то новое – пишут даже о захвате украинцами плацдарма на левом берегу Днепра у Антоновского моста, но ключевое слово здесь не «плацдарм», а «двухдневный перерыв» – если от войны можно отвлечься на два дня, возникают вопросы о реальном ее значении для страны, для народа, для власти. Если вдруг оказывается, что есть вещи важнее войны, это значит, что можно вообще без нее. За эти дни она перестала существовать как ключевой фактор российской реальности, ушла даже не в тень, совсем исчезла – и если обыватель, привыкший скроллить ленту новостей, в эти дни не видел военных сводок, то кто сказал, что на верхних номенклатурных этажах кому-то было в эти дни дело до ставшей вдруг такой далекой Украины. Фронт на два дня стал тылом, и имеет ли происходящее на линии соприкосновения какое-нибудь значение теперь – это станет ясно только постфактум, по мере обнаружения ответов на вновь возникшие вопросы, преимущественно, между прочим, довольно простые – где этот, где тот, кого снимут, кого назначат и даже – что там в итоге с уголовным делом, которое в нашей традиции должно быть окончательным актом о поражении или победе, и если его нет, то и проигравший неясен, и победитель.

Переформатирование империалистической войны в гражданскую – все как будто увидели такую перспективу и ужаснулись, и это странно; гражданская война, и даже не так чтобы заведомо холодная, объявлена была сразу же одновременно с СВО, и бескровность ее обусловлена исключительно неготовностью атакуемой стороны к сопротивлению, но это именно что детали. Напав на Украину, Путин сделал заявку и на насильственное переформатирование общества, исключив из него всех, кто при прежних порядках мог относительно спокойно сосуществовать с властью в качестве ее оппонента, критика, полулояльного фрондера или даже (до войны они могли жить и работать в России!) иноагента; если государство сделало ставку на уничтожение огромной социальной группы – почему это не гражданская война, потому что никто не стреляет? Слишком формальное следование условностям, которых, впрочем, теперь и нет – итоги субботней стрельбы по воздуху и по земле до сих пор не подведены и имена погибших не обнародованы, но сам факт пролившейся крови уже не позволяет говорить, что гражданская война у нас холодная – уже нормальная, обычная, и колебания линии фронта, когда врагом государства оказывается уже не только давно стигматизированный либерал или нелояльный националист, – к этим колебаниям тоже стоит привыкать, они и затухая могут много кого поломать. А если описывать происходящее в более привычной терминологии «целей СВО», про которые и раньше можно было догадаться, что они сосредоточены внутри России, то исходное и по-настоящему опереточное «Россия без “Эха Москвы”» или «Россия без Аллы Пугачевой» уже сейчас разрослось до «Россия без ЧВК Вагнера» (и на пару дней даже – «Россия без Маргариты Симоньян»), и дальше можно фантазировать – «Россия без “Газпрома”»? «Россия без “Роснефти”»? Очевидно, в пределе здесь «Россия без Путина», которую пока, может, и не назовешь окончательной целью СВО, но она уже и не просто старый оппозиционный лозунг, она уже – самый реалистичный сценарий развязки, не кажущейся слишком далекой.

Мы – те, кто скроллит ленту с новостями, – приучены относиться к себе как к пусть и не «с правом решающего голоса», но все же к участникам политического процесса; приучены принимать сторону, и если даже не выходить на площадь, то иметь в виду возможность выйти, выборы опять же, участие или неучастие. Может быть, это и есть критерий серьезности политического катаклизма – когда он наделяет тебя объектностью, и степень вовлеченности ограничивает в лучшем случае, как у ростовчан, правом сфотографироваться на фоне танка, застрявшего в воротах цирка. Формула получается такая – если политические новости вдохновляют идти митинговать, значит, все понарошку, а если более логичным кажется бежать за наличными, запасом еды и бензином – тогда да, все более по-настоящему. В такой обстановке огорчаться, что чего-то не понял или неправильно интерпретировал – да Бог с ним, инсайдерское знание здесь подразумевает соучастие, а неотъемлемые гражданские качества – они же и человеческие, и чтобы видеть зло, чтобы отличать его от добра, инсайд не нужен. Наверное, это деморализует, но странно было бы, если бы сосуществование с чудовищами не сказывалось на моральном состоянии. Чувствовать себя обманутым, задавленным, проигравшим – лучше, чем самодовольно торжествовать победу вместе с заведомыми уродами, и то, что до сих пор не вполне ясно, кто именно из уродов оказался в выигрыше (и дело, что с уголовным делом?), позволяет относиться к ним одинаково, не отвлекаясь на несущественные вещи. Уж право на народное равнодушие эти люди точно заслужили, они годами его добивались, десятилетиями – зачем же их его лишать.

Анонсируя свой рейд на Москву, Евгений Пригожин говорил о двадцати пяти тысячах его участников, и цифра кажется сомнительной – сколько их на самом деле было на фотографиях из Ростова, и сколько в колоннах на пути к Москве; мало того, что не посчитать – неясно даже, о каких именно людях шла речь, о привычных по новостям бахмутского периода заключенных или о тех вагнеровцах, которых помнят по Сирии и Африке, о старых пригожинских бойцах. Другое дело, что сама абсурдность сюжета и давняя репутация Пригожина как тролля позволяет не воспринимать его слова буквально, а заявленную им цифру считать даже заниженной – представим, что он имел в виду двадцать пять тысяч (а их же на самом деле сильно больше) покойников, людей, его же стараниями и убитых на этой войне; это даже не будет мрачным поэтическим преувеличением, именно сейчас, в атмосфере жутковатого спектакля, в котором и сбиваемые самолеты оказываются не более чем реквизитом, единственное настоящее, единственное, о чем стоит думать и говорить – вот эти тысячи мертвецов, лишенных покоя, людей, чьи жизни оказались платой за, процитируем Путина, непомерные амбиции (он-то имел в виду Пригожина, но как будто у него у самого померные) – они ведь так и идут своим маршем справедливости на Москву, и долго еще будут идти, и однажды придут.