Во вторник Джо Байден, выступая перед спонсорами своей предвыборной кампании в Калифорнии, сказал, что считает реальной угрозу использования Россией тактического ядерного оружия. За полтора военных года можно было привыкнуть, что информация американской стороны по поводу того, что делает или собирается делать Россия, как правило, достоверна – собственно, опыт предвоенных недель, когда об угрозе войны только американцы и говорили, служит лучшим аргументом в пользу того, что к ним надо прислушиваться, и если Байден допускает ядерный удар – наверное, это важно и интересно. Но удивительное дело, прогноз американского президента не стал вообще сколько-нибудь серьезным информационным поводом, никто не бросился его обсуждать, спорить, да даже и опровергать, если мы говорим о российских официальных лицах. Зловещее предсказание затерялось в новостном потоке сразу же, и сейчас – кто вообще о нем помнит?

В четверг Владимир Зеленский сказал, что, по данным украинской разведки, российская сторона готовит взрыв с выбросом радиации на Запорожской АЭС. Допустим, к словам Зеленского отношение должно быть чуть другое, чем к словам Байдена – у украинцев все подчинено войне, и любые публичные слова тоже; они могут быть правдой, могут быть сознательным актом дезинформации в рамках войны, могут – способом психологического давления на общественное мнение. Российский официальный нарратив, в котором Буча считается сфабрикованной, а боевые комары реальными, подразумевает, что украинская сторона всегда готова подставить российскую, сами что-то сделают, а обвинят российские войска. Но даже если так – ключевым словом должно быть именно «сделают», то есть дальше можно будет спорить и настаивать, что это не мы, но сама возможность взрыва – ее-то и наши обманщики не опровергают и не пытаются, это вполне реальная угроза, тем более очевидная, что предыдущее «вы находитесь здесь» уже пройдено – взрыв Каховской ГЭС уже пережит и точкой невозврата ни для кого не стал, случилось и случилось. Дальше ведь действительно только ядерная катастрофа, и надо, видимо, ее бояться, но никаких свидетельств сколько-нибудь заметного страха не видно; может быть, пресса и соцсети – недостаточное пространство для выводов, но что есть еще? Можно ли предположить, что какое-то ощутимое количество людей в России и других странах, не высказываясь на этот счет публично, на самом деле переживает, боится, ложится спать, думая, не придется ли утром бежать от радиоактивного облака, как в сериале «Чернобыль» – ну сомнительно же, нет ничего такого, и спать ложатся люди нормально, и жизнь продолжается, и поводы для споров и переживаний совсем другие. А угроза тем временем существует, нависает над головами – и при этом ни на что не влияет и никому не мешает.

Допустим, перспектива стрельбы ядерными ракетами или взрыва на АЭС – это слишком опереточно, заезжено пропагандой и кинематографом, не привязано к человеческой повседневности и поэтому не трогает. Но тогда ведь должны быть какие-то понятные и всеобщие страхи, поводы для всеобщего потрясения, угрозы, сама возможность реализации которых шокировала бы. Коллективный опыт постсоветского российского общества не очень богат, но были ведь эпизоды, когда всех как обухом по голове – «Курск», «Норд-ост», Беслан, из более поздних – «Зимняя вишня» и даже дело Голунова. Ставишь себя на место жертвы, ужасаешься, кулаки сжимаются, понимаешь, что это предел. А сейчас ничего такого нет. Прилетают беспилотники даже в Москву – ну, нервный смех в крайнем случае. Война заходит в Белгородскую область – тем хуже для Белгородской области, лозунг «Шебекино это Россия» не такой уж и шутливый – теперь такие вещи требуется доказывать и не получается; боевые действия и в самом деле отдалили Белгородскую область от остальной страны, загнали ее куда-то в тень, и кто вообще следит за судьбой шебекинских беженцев? Мобилизация, репрессии, экономика – кто чего боится? Никто ничего.

Бесстрашие – исторически это слово с позитивными коннотациями, бесстрашный – противоположность трусу, герой, человек, который все преодолеет и, скорее всего, всех спасет. Но вообще здесь мы описываем человека с плаката или из кино, потому что в реальной жизни тот, кто ничего не боится, устроен как-то иначе и на симпатии по умолчанию рассчитывать не может – он может быть отморозком, а может и лунатиком, который не боится, потому что не видит угрозы, потому что спит. В том бесстрашии, которое сегодня свойственно российскому обществу, больше от лунатизма, чем от героизма, и источники бесстрашия – это и навязанная гражданская пассивность, и никуда не девшийся шок от самого факта войны, и неверие во всех смыслах – от религиозного до «в себя». Наверное, кто-то ничего не боится и по причине собственной отмороженности, но вряд ли количество таких людей может быть заметным. В общем же виде нежелание и неготовность бояться выглядит глубоко нездоровым проявлением. Год назад всеобщее бесстрашие еще можно было интерпретировать как самую доступную форму гражданского оптимизма, но теперь, когда реальных поводов бояться скопилось сверх любого предела, неготовность бояться выглядит не просто безумно, а даже самоубийственно. Лишившись одного из базовых чувств и инстинктов, человек перестает быть способен принимать решения, касающиеся даже его самого, он не спасет свою жизнь, не сделает правильного или неправильного – вообще никакого – выбора, и свое бесстрашие, которое на самом деле безучастность, пронесет до того самого момента, пока в его собственную дверь не постучит уже персональная беда в каком угодно виде.