Реальных поводов говорить о кампании за возвращение релокантов пока скорее нет – было заявление Володина, была идиотская «исповедь айтишника» у Коца, есть еще министр Максут Шадаев, который уговаривает не уезжать и возвращаться сотрудников подведомственной отрасли. Это не кампания, скорее вспышки, но так всегда и бывает, когда какая-нибудь тема проникает «в повестку» не потому, что кто-то так решил, а потому, что проблема назрела и животрепещет. Две прошлогодние волны массового отъезда (начало войны весной и потом мобилизация осенью) были преимущественно импульсивные, срок действия у импульса не бесконечен. Последние месяцы не назовешь спокойными – война как шла, так и идет, была даже возможность увидеть, как все выглядит, когда боевые действия переносятся на российскую территорию, а взрыв плотины Каховской ГЭС позволил представить себе, чем чревато сочетание военного катаклизма с техногенным и природным, то есть поводов для тревоги меньше не стало, но при этом, если брать прямое вторжение военной реальности в пространство частной жизни – осенний запуск мобилизации так и остается единственным эпизодом такого рода, все остальное, в том числе реальные смерти реальных людей, проходит по категории новостей, за которыми можно следить, а можно выключить телевизор, и, вероятно, в ситуации срочного переустройства жизни выключить телевизор оказывается и проще, и естественнее всего – когда у тебя у самого новости, Каховская ГЭС значения не имеет, и вопросы увольнения/трудоустройства, отъезда/неотъезда в любом случае будут более важными, даже если у тебя в принципе с эмпатией все в порядке. И, что бы ни происходило на фронте или в тылу (можно вспомнить, как быстро прошла шоковая реакция на электронные повестки – как только стало ясно, что из «технократической» инициативы не следует немедленная новая волна мобилизации), если человек в его собственной жизни переживает драматические события, все остальное становится незначительным фоном для них. На чем бы ни основывался выбор неучастия – на гражданской совести или на человеческой осторожности, – он радикально меняет восприятие. Принимая решение об отъезде, человек имеет в виду внешние обстоятельства, на которые он повлиять не может и которые одни на всех, а думая о возвращении, он опирается уже на собственный уникальный опыт, который, каким бы незначительным он ни был в масштабах всей войны, по понятным причинам имеет большее значение. Абстрактный риск оказаться в тюрьме для того, кто никогда не был политическим активистом или трибуном в соцсетях, если не близок к нулю, то вполне терпим. Риск быть отправленным на фронт – как будто сильно выше, но и он не кажется смертельным; опыт мобилизации показал, что на войну забирают далеко не всех, и что тот, кому нужна бронь, добьется ее довольно легко. Такого описания достаточно, чтобы не считать само по себе пребывание в России заведомым источником неприятностей, ну и если релокация на практике обернулась не экспатским пакетом, а безработным проеданием довоенных накоплений в съемной квартире в какой-нибудь постсоветской стране, мало того, что вернуться захочешь, так еще и новости будешь отфильтровывать, замечая только те, которые будут в пользу возвращения (или, если так и не уехал, в пользу того, чтобы оставаться).

Поводы для колебаний у каждого свои, но количественно – наверное, именно сейчас, когда новой мобилизации (почему-то) никто не ждет, а старая уже забыта, этих поводов больше всего. Володин с Коцем это, очевидно, чувствуют, но именно их «репатриационную» активность вообще-то стоит воспринимать как аргумент в пользу того, чтобы уезжать или, если уже уехал, не возвращаться. Это имеет значение: возвращаться сейчас призывают даже по меркам системы самые одиозные и неприятные персонажи. Странно было бы думать, что ими движет искренняя забота о тех соотечественниках, которые попали в трудную ситуацию вне России, а что конкретно – желание обеспечить военкоматы новыми мобилизованными, или надежда вовлечь уехавших специалистов в военную экономику, или даже просто какой-то пропагандистский замысел, значения не имеет. Если тебя зовет на родину Коц, нет смысла думать о том, чем именно он руководствуется, достаточно того, что это Коц, то есть предельно отвратительный пиарщик российской военщины, неоднократно доказывавший, что человеческие жизни для него (и таких, как он, но мы сейчас говорим именно о нем) всегда будут значить меньше, чем извращенные государственные интересы – достаточно вспомнить, как в разбомбленном доме где-то в Изюме он доказывал перепуганным его жильцам, что иначе было нельзя, потому что в Киеве проспект Бандеры.

Дело, конечно, не в Коце как таковом, но он – голос того государства, поводов доверять которому и уважать которое давно не осталось. Устроив войну, оно рассчитывает втянуть в нее как можно больше людей – наверное, этому не так трудно сопротивляться, и, если вам это важно, от плетения маскировочных сеток и от танцев с буквой Z вы сможете уклониться и даже оградить детей (последнее сложнее; школа, как правило, сильнее семьи). Реальная проблема, наверное, в том, что и само государство ни разу не продемонстрировало, что оно хотя бы знает, чем у него все кончится, и мины замедленного (вообще не такого уж и замедленного – в каждом случае вопрос всего лишь лет, не поколений) действия, закладываемые сейчас под любое послевоенное будущее, будь то пригожинские ветераны или потенциальные меж-этнические конфликты, практически гарантируют самое неприятное и не различающее лояльных и нелояльных будущее, пережить которое тем тяжелее, чем реальнее была возможность остаться хоть бы и в Ереване – но вне зоны действия тех угроз, которые производит война. Но любые угрозы и риски, как правило, стоят того, чтобы рисковать. Жизнь без угроз сама по себе утопия, а конкретная военная реальность на нынешнем этапе демонстрирует и понятные возможности – и пресловутые «сто тысяч вакансий» вследствие путинской революции сверху, и перспективы в перестраиваемой экономике, да и в целом сохранившийся довоенный бытовой комфорт вполне может иметь значение, ничего неприличного в этом нет. Если вести разговор о возвращении (или о том, чтобы оставаться) в практической плоскости, он будет интересным, а финальный ответ зависит именно от склонности к авантюризму и готовности рисковать.

Но тут в чат заходит Анна Андреевна Ахматова и говорит, что была тогда с моим народом (вообще – если бы она знала, для скольких судеб эта строчка будет иметь вполне прикладное значение, может, крепко подумала бы, прежде чем писать). Мы романтический народ, и «гуманитарная» аргументация во многих случаях оказывается весомее практической, поэтому надо иметь в виду и ее. Да, пребывание внутри России в сложные для нее времена дает вам моральное преимущество над теми, кто предпочел безопасность и комфорт, да, ваш взгляд на настоящее и будущее России имеет несравнимо больший вес, чем у тех, кто из нее уехал. Правда, сейчас это имеет какое-то значение разве что с той точки зрения, что оставшийся в России может позволить себе смеяться над эмигрантскими конференциями по разделу постпутинской России и над антипутинскими ютуберами, предрекающими конец режима уже на следующей неделе, или (что, наверное, уже становится заметной проблемой) плыть, не выдерживая давления пропаганды и среды – вставая на точку зрения типа «надо побеждать, а то распад страны и репарации» или что-нибудь в этом духе. Риск потерять себя здесь не меньший, чем риск быть мобилизованным, но любая «гуманитарная» мутация, пережитая коллективно и становящаяся всеобщим свойством, оказывается не такой и болезненной – дожившие до путинских времен советские люди не дадут соврать. В любом случае и такие вещи стоит формулировать максимально четко – вознаграждением за пребывание в России при благоприятном развитии событий для вас станет право поглядывать свысока на тех, кто не решился рисковать и уехал. Тут тоже нет ничего стыдного, и тот, для кого это действительно важно, конечно, должен оставаться или возвращаться, а дальше – ужасаться, что по итогам катаклизма на вершинах опять окажутся не те, кто этого заслуживает, сожалеть, что и послевоенная (постпутинская) Россия свернула не туда, переживать в конце концов о том, что все было зря, и изобретать какую-нибудь новую надежду, ориентированную уже на следующие поколения. Это очень, конечно, тоскливо, но ведь и эмиграция тосклива сама по себе, и значит, выбор, перед которым стоит сегодня общество, только разными формами тоски и ограничен, и, решая уравнение, смело сокращайте тоску по обе стороны знака равенства, и просто смотрите, что останется. Ответ ведь очевиден на самом деле.