Говорить о России («о судьбах родины») – вечный интеллигентский жанр, и не только интеллигентский; в разных ситуациях и с разным настроением каждый много раз заводил эту беседу, но никогда до сих пор она не носила такого практического характера. Раньше даже если до драки споришь – доспорил и пошел по своим делам, назавтра и не вспомнишь, теперь – от того, как воспринимаешь и что думаешь, зависят все жизненные планы, куда поедешь завтра, на фронт или на Верхний Ларс. Содержание разговора не изменилось, но повысились ставки, слово стало весомее, решения необратимее.

Россия – самая большая страна в мире, родина наша и наших предков. Страна, ведущая прямо сейчас тяжелую и несправедливую войну, испортившая отношения с самыми богатыми и влиятельными странами мира. Одним из рисков (но для кого-то и надежд), связанных с этим конфликтом, теперь кажется перспектива интеграции России во второй или третий, как правильно его назвать, незападный мир, и если перспектива китаизации была темой разговоров о судьбах родины задолго до войны, новая география – со стамбульским аэропортом, дубайским люксом, пригожинской Африкой, – создается прямо сейчас. Если считать, что родина начинается со взгляда на карту мира, то карта теперь – новая, во многом неизученная.

Отрыв от Запада – в том числе и по официальной, транслируемой государственными голосами, версии, это отрыв и от новой западной этики, культа меньшинств, правил социального поведения. В довоенной России существовала, пусть и ограниченная, возможность принадлежать к западному контексту – запрись в журнале «Докса» и не смотри в окно, под которым шагает «Бессмертный полк». Сейчас, даром что шествие отменено, способов «быть свободным от общества» стало ощутимо меньше. Если представить себе, что изоляция от западного духовного стандарта продлится долго, возможностей вернуться в тот контекст будет меньше вне зависимости от того, чем вы это считаете, трагедией или спасением.

Сейчас Россия воюет, потенциальные и уже состоявшиеся ветераны, вдовы, сироты – заметной частью общества их, вероятно, еще не назовешь, но военные нравы распространяются быстрее, чем персональный опыт, и даже те, кто сознательно стараются жить так, как будто ничего не происходило, на самом деле тоже пережили войну и стали другими. Изменились границы допустимого – как в насилии, так и в уклонении от него, изменились отношения с государством. И тот, кто согласился с тем, что государство имеет право распоряжаться его жизнью, и тот, кто сопротивлялся этому, работают на один и тот же результат – общественное ожесточение; о нашей приверженности крайностям говорили и сто лет назад, военный опыт подкрепляет крайности кровью – в большинстве случаев чужой, но значения это не имеет.

Россия – авторитарное государство, сверх меры замкнутое на первое лицо и потому никак не застрахованное от самых серьезных политических потрясений при любых переменах наверху. Отечественный опыт политических кризисов в новейшей истории не очень богатый, но он включает в себя и танковую стрельбу с городскими боями в центре Москвы, и максимально жесткие полицейские разгоны демонстраций, многие относят к борьбе за власть и террористические взрывы жилых домов. Наверное, после Путина или при его заметном ослаблении нужно быть готовым и к чему-то такому.

Россия – многонациональная страна, и все, что мы знаем о мирном сосуществовании разных, в том числе исторически враждующих между собой (взять хотя бы осетин и ингушей) народов внутри одной страны, имеет отношение к периоду относительного благополучия и сильного централизованного государства. Любое изменение привычных условий обострит замороженные конфликты. Что в этом случае более существенно, риски для «нетитульных» или перспективы «титульных», вопрос философский, но к переменам стоит быть готовыми и тем, и другим.

Россия – богатая страна без традиции неприкосновенности собственности и долговременного удержания ее в одних и тех же руках. Уже сейчас активы ушедших из России иностранных компаний достаются либо государству, либо каким-то новым героям, чаще всего с государством же и связанным, что, в свою очередь, делает почти неизбежным переход имущества в чьи-нибудь еще руки на следующем политическом витке – вероятно, довольно скоро. Риски насилия здесь тоже вполне понятные.

Россия страна великой культуры и всеобщей гордости за великую культуру. Это обстоятельство не может так или иначе не определять обстановку и настроение в обществе – в том числе и с точки зрения надежды на то, что по итогам нынешнего катаклизма если не новые Толстой и Эйзенштейн, то новые Пелевин и Балабанов переосмыслят пережитое и объяснят, как нам с этим быть. Где они сейчас – воюют, эмигрировали, сидят в тюрьме, убиты или бродят по нынешней Москве или Омску, сами ничего не понимая? Они нужны, и вероятность их появления ненулевая.

Даже делая поправку на неизбежное для эмигрантского автора некоторое сгущение красок – едва ли кто-то станет спорить с тем, что историческое положение России сейчас не самое комфортное, поводов для уверенности в завтрашнем благополучии немного, надежды – иллюзорны. Другой вопрос, что из этого следует. Наверное, для тех, кто хочет жить долго, счастливо и спокойно, Россия сегодня не лучшее место. Но для сильных духом (да и физически), для тех, кто готов рисковать и понимает, сколько вокруг возможностей для удовлетворения, в общем, любых амбиций, и для тех, кому нечего терять, для тех, кто готов бороться – Россия оказывается и потенциальным, а во многом уже и реальным, ныне существующим Эльдорадо, страной неограниченных возможностей, которые всегда и бывают основаны на неограниченных рисках. Это трудно сформулировать так, чтобы звучало не по-издевательски, но все серьезно – кто не побоится и кому повезет, тот и разбогатеет, и прославится, и придет к власти, и посрамит скептиков. Возможности, открывшиеся при трагических обстоятельствах, возможностями быть не перестают. Бояться или надеяться – сейчас это вопрос выбора. Еще, наверное, вопрос совести, но практикой доказано, что шансов на успех больше у бессовестных, и пусть последнее будет утешением для тех, кто боится.