Слово недели – «Тараспереход». Медиаменеджер Илья Красильщик, формулируя свою политическую позицию, заявил, что он не собирается совершать тараспереход, то есть не хочет становиться украинцем. Довольно быстро он сотрет этот твит, но единственная причина – упреки в трансфобии, неполиткорректно здесь только исковерканное «транспереход», а пренебрежительное «Тарас» (пророссийские радикалы так называют украинцев, как русских враги дразнят Иванами или, если сексистский контекст, Наташами) споров не вызвало – ради него все и писалось. Необходимость назрела, явление нуждается в термине. Тараспереход – пусть будет тараспереход, а злая ирония формулировки позволяет не уточнять, что к этому явлению тот, кто называет его тараспереходом, относится плохо.

Удивителен тайминг – десятый год украинского противостояния и второй год «полномасштабного вторжения», и только теперь до кругов, не поддерживающих Путина и войну, доходит понимание, что из нелояльности путинскому режиму не должна следовать лояльность украинскому государству. Да и как доходит – ладно бы само или в результате собственного усилия, нет же. Каждое озарение, как у Красильщика (в предыдущих сериях были Екатерина Шульман, Виктор Шендерович и другие во всех смыслах лидеры общественного мнения с антивоенной/антипутинской стороны), вызвано столкновением либо с украинской публикой, либо с бывшими единомышленниками, чей тараспереход кажется успешным. Здесь можно было бы позлорадствовать – в конце концов, противоестественность самоотрицания в формате «за вашу и нашу свободу» была очевидна и в давние довоенные времена, но само по себе злорадство бессмысленно и контрпродуктивно, интереснее – что будет дальше. Поскольку в своем большинстве российские либералы, в том числе те, до которых сегодня доходит неприемлемость тарасперехода, в недавнем прошлом были либералами системными, стоит иметь в виду опыт верховного сислиба Дмитрия Медведева, превратившегося за военный год в самого одиозного мракобеса-милитариста, нетрудно представить себе аналогичную эволюцию коллективного Красильщика – тут зарекаться не стоит, если тебе целый год говорят, что хороших русских не бывает, нетрудно в какой-то момент согласиться и уже сознательно стать плохим. И если во времена мейнстримного «за вашу и нашу» можно было надеяться, что российские голуби однажды поймут, что украинскими ястребами им быть не стоит, то теперь, наверное, стоит предостеречь их уже от других крайностей, нередко теперь бросающихся в глаза, когда они спорят с украинскими и проукраинскими оппонентами.

И это странно, наверное – российский леволиберальный интеллигент почему-то одинаково нелеп и когда он надевает вышиванку, и когда сдержанно зигует, обороняясь от украинских критиков. Возможно ли состояние, в котором он будет выглядеть как-то иначе, не вызывая желания послать его к черту вне зависимости от того, что он говорит? Видимо, нет. Другой вопрос, как с этим быть, и существует ли вообще какой-то рецепт, который позволил бы хотя бы не сразу, но избавиться от давно висящего над этой частью пространства общественной мысли проклятия.

Рецепт на самом деле очень простой и очевидный. Если мы говорим о лидерах общественного мнения, ответ заложен в самом этом обозначении – общественное мнение в России сейчас задавлено, его нет, даже в буквальном, социологическом смысле общество лишено сегодня всех возможностей высказывания, право говорить монополизировано государством. И значит любой нелояльный лидер общественного мнения – заведомый самозванец. Когда украинцы не видят различия между хорошим русским и тем, который бомбил Умань, с этим можно спорить, а можно и признать, что общественное устройство России сегодня таково, что возможность говорить от имени общества действительно осталась только у власти, то есть буквально у тех, кто бомбит, и в этих условиях любая претензия на лидерство в общественном мнении оказывается несостоятельной, и (как и протест в отведенных местах в мирное время) работает на власть, которая и до войны любила акцентировать комплиментарный для нее общественный раскол – когда против только недалекие маргиналы, принципиально чуждые подавляющему большинству общества.

Чтобы сломать этот порядок, нужно перестать ему следовать. Режим ждет от вас глупых высказываний – ну и не идите навстречу режиму, не делайте их, и если других нет, то никаких и не делайте. У вас нет обязанности высказываться, нет обязанности писать тред в твиттере, или статью о том, что Москва должна быть разрушена. Вашим единственным оружием, которым вы до сих пор не пользовались, осталось молчание; попробуйте – вдруг именно оно окажется гораздо более невыносимым для режима, чем ваши слова. Ответственный либерал, если такой вообще существует, отдает себе отчет, что даже за военный год он пережил не меньше двух моральных банкротств – когда захотел стать украинцем и когда расхотел. Еще одно может оказаться фатальным. Желание на что-то претендовать в сегодняшнем обществе – фантомное, несуществующее, пригодное только для душевного обезболивания. Свое слово в большинстве случаев каждый уже сказал не по разу, и это слово все более невесомо, молчание уже дороже, ничего стоящего ты не скажешь. Попробуй помолчать, российский либерал, и ты сам удивишься, насколько станет лучше – сначала другим, потом и тебе.