Авиаудар по Белгороду вечером 20 апреля – беспрецедентный эпизод нынешней войны, а может быть, и не только ее; просто не все понимают, что беспрецедентность здесь не в факте падения бомбы в центр города, а в оперативности и однозначности взятия на себя ответственности за случившееся российским Минобороны. Пресса и телеграм-каналы еще выясняли, откуда взялась воронка, подробностей было – буквально полторы, включая выразительнейшую деталь в виде автомобиля на крыше «Пятерочки» (при этом многие считали, что взрыва не было – только падение неопознанного объекта, отсюда и воронка), комсомольцы из «Ридовки» уже приготовились привычно врать, версия со случайно выпавшей российской бомбой уже вползала в телеграм, но выглядела скорее дежурной конспирологией, которая к утру так и осталась бы достоянием тех же комментаторов, у которых в Луганск ездил двойник Путина. В общем, ничто не предвещало, но уже через час после взрыва вылезло Министерство обороны, которого никто и не ждал, и заявило – да, мол, это мы.

Сейчас, когда и машину уже убрали с крыши, и дом расселили, и пострадавшим оказали помощь, это остается главной интригой случившегося – чего это они? Год войны приучил к тому, как российская сторона реагирует на любые плохие новости, будь то Буча или крейсер «Москва» – да хоть камни с неба, но до завтрашнего (а чаще послезавтрашнего) брифинга Конашенкова никаких официальных пояснений не будет, а когда будут – непонятно, зачем они нужны, там и ни правды, ни даже любой конкретики. Возгорание, задымление и подтопление, цели СВО будут достигнуты. Еще с давних, довоенных времен официальная Москва выработала удобный для себя алгоритм отработки неприятных тем, классическим в этом смысле стоит считать опыт сбития малайзийского «боинга», когда с первых минут падения самолета вся российская государственная машина работала прежде всего на создание самого обширного набора альтернативных версий, призванных не столько убедить кого-нибудь в вине украинского летчика или ракетчика, сколько добиться консенсуса в формате «история мутная, правды мы никогда не узнаем».

Собственно, если есть сейчас причина не верить, что на Белгород упала российская авиабомба – она именно в том, что о «сходе боеприпаса» официально заявляет Минобороны, и медиа, которые пишут о выпавшей бомбе как о факте, выглядят странно, потому что никто ведь ничего не проверил – с таким же успехом могли бы и о провокации в Буче уверенно писать, источник ведь буквально тот же.

Это не значит, конечно, что про упавшую бомбу неправда – может, правда, может, нет. В любом случае падение бомбы – случайность, а заявление официальной структуры – сознательный ход. Может быть, поскольку из напрашивающихся альтернативных версий первая была (а у конспирологов так и остается) – удар с украинской стороны, Минобороны, спешно возложив ответственность на ВКС, думало о репутации сил ПВО – между халатностью летчиков и уязвимостью большого города выбрали менее болезненное для себя. И кстати, кто выбирал? Чем дольше готовится официальное объяснение, тем больше у него соавторов, больше инстанций участвует в согласовании, и это не только вопрос формулировок, от правки к правке становящихся все более размытыми, но и вопрос интересов – военный, готовя пресс-релиз, будет думать о своих погонах, а чиновник АП, которому на военного скорее плевать, скорректирует финальную версию с учетом рейтингов Путина и международной обстановки. Потом пресс-релиз перешлют на всякий случай в аппарат Совбеза, и чья-то добрая рука добавит что-нибудь важное про англосаксов. А тут ничего этого не было, и если искать разгадку такой скорости – понятно, что торопились совсем не для того, чтобы успокоить общество. Скорее – чтобы поздним вечером четверга ни в администрации, ни в Совбезе не нашлось бы никого, кто одернул бы генералов и помешал бы им в их отчаянном швейковском жесте.

Даже не имея в виду напрашивающиеся шутки про «бомбить Воронеж» – удар по Белгороду стал мощнейшей метафорой нынешней войны, бессмысленность которой помножена на некомпетентность и невезение российской военщины. В сочетании с торопливым «да это мы» белгородский инцидент производит впечатление способа коммуникации, условно – Путин, ну смотри какие мы идиоты, отпусти нас уже с этой войны хоть куда, хоть в отставку, хоть в тюрьму, продолжать это невозможно. Вероятность, что услышит и поймет, невелика, но других способов не осталось. Как бы абсурдно такое ни выглядело, на недавние утечки о Герасимове и Патрушеве, саботировавших войну прошлой весной, ложится вполне нормально. Поводов убедиться, что люди не умеют воевать, за четырнадцать месяцев скопилось достаточно, но ведь не было и поводов думать, что воевать они хотят – вот Путин хочет, по нему видно, а даже Шойгу – ну посмотрите на Шойгу. Трудно (хотя можно, почему нет) представить, что бомбу они уронили нарочно, но даже как случайная неудача – нормальный генерал, не желающий воевать, отнесется к ней как к подарку судьбы. Задание провалил, дорогостоящую бомбу потерял, да еще и не убил никого – давайте же, отправляйте меня на пенсию, ну пожалуйста. Но Путин не любит, когда на него давят, он злится и хочет, чтобы воевали дальше.