Отменили «Бессмертный полк», и понятно, что это связано с нынешней войной, но как именно – здесь определенности нет. Официальные объяснения туманны, власти говорят о возможных провокациях, намекая скорее на какие-то нежелательные действия вплоть до терактов и диверсий на праздничных шествиях, но более убедительной кажется версия о портретах участников СВО, которые как бы и не запретишь, но если ощутимое количество участников «Бессмертного полка» принесет с собой не дедов, а мужей и сыновей, то это уже будет не традиционное мемориальное мероприятие, а как будто протестная демонстрация, которая власти не нужна. Конечно, и эта версия может оказаться привычной уже политологической ерундой формата «Герасимов хотел закончить войну до химиотерапии Путина», но если ерунда выглядит реалистично – значит, догадка попадает в какой-то нерв, фиксирует существующую проблему и потребность в ее решении. И конкретно здесь о чем речь – о памяти, о новом мемориальном укладе, который нужен и которого до сих пор нет.

Стоит заметить, что нынешняя война – первая в новейшей истории, когда и сама власть понимает значение политики памяти даже в реальном времени, когда помнить и гордиться нужно, не дожидаясь окончания войны и не отпуская массовую скорбь по массовым потерям в неконтролируемое подполье, как это было во время Афганистана (когда до 1986-87 гг. о потерях вообще не полагалось говорить вслух) и отчасти Чечни (когда государственное равнодушие к погибшим было одной из наглядных иллюстраций к антивоенной правоте правозащитников и прессы). Сейчас – вешают билборды с портретами погибших, устраивают в школах «парты героев», рассказывают по телевизору о награжденных посмертно. В большинстве случаев, как всегда у них, получается совсем неприличная казенщина, и допустим, с задачей воспитания у публики искренней скорби эти билборды и парты не справляются, но мы ведь и не знаем, есть ли у власти такая задача, добиваться, чтобы люди искренне плакали по погибшим, вполне может быть, что государству как раз и выгоднее засушить память уже на этой стадии, чтобы завтра, когда билборды поснимают, никто бы о них не жалел. Но, каким бы формальным и бессмысленным ни было государственное увековечение, одну заведомо важную политическую задачу оно решает, продолжая сложившуюся еще до войны линию общественного раскола, уводящую протестное меньшинство в заведомую маргинальность.

Сейчас это выглядит так, что если ты против войны и против Путина, ты смеешься над кринжем геройских парт, плюешься, проходя мимо очередного портрета на рекламной поверхности, не замечая при этом, что государственная монополия на память и скорбь от такой реакции оказывается только прочнее, и что вообще-то из неприятия войны равнодушие к павшим не следует, более того – разве бессмысленные смерти солдат сами по себе не являются важнейшей причиной неприятия войны?

Тысячи и десятки тысяч погибших – уже факт национальной истории. Даже делая поправку на то, что известно о неприемлемом поведении (некоторых!) российских военных на этой войне, никто не вправе на этом основании записывать в преступники всех, кто погиб на фронте за эти четырнадцать месяцев. На каждого преступника приходятся десятки жертв, неотличимых от него ни по погонам, ни по оружию. Никто не требует умиляться татуировкам вагнеровского рецидивиста или восхищаться добровольцем-маньяком, ушедшим воевать, чтобы доказать себе свои сверхчеловеческие качества. Но само присутствие маньяка или бандита на фронте не отменяет того, что сидевший с ними в одном окопе мобилизованный из провинции не заслуживает проклятий, а честной памяти и человеческой скорби – заслуживает. Человек, позировавший на концерте с черепом украинского солдата в руках – один. Людей, вопреки их воле отправленных на эту войну и погибших на ней – тысячи. Ну и кого стоит считать типичным?

Тысячи портретов молодых мужчин, чья жизнь навсегда оборвалась из-за преступной авантюры Владимира Путина – если бы вдовы и дети пронесли их в колоннах «Бессмертного полка», это действительно стало бы самой сильной протестной демонстрацией. И если такую демонстрацию сегодня некому организовать, это не отменяет ни бессмысленности смертей, ни права на память. Беспрецедентные в сравнении и с Афганистаном, и с Чечней потери никуда не денутся, даже если завтра не станет Путина, а Россия под бело-сине-белым флагом начнет выплачивать репарации. Коллективный опыт осиротевшей части общества уже слишком велик, чтобы его можно было игнорировать – но кто из нынешних критиков войны готов его учитывать, кто вообще думает о том, что даже если после Путина начнется демократия, заметная часть избирателей окажется вдовами и сиротами этой войны, которые будут знать и помнить, что в самый страшный момент их жизни никто не сказал им даже сочувственного слова? Сейчас кажется, что даже если от путинской России не останется камня на камне, тот общественный раскол, который есть теперь, сохранится и на руинах, и какой бы морально безупречной ни была позиция тех, кому выпадет демонтировать путинизм – как они представляют себе свои отношения с теми, кто будет справлять семейные даты на военных кладбищах? Они эти кладбища что, бульдозером будут разравнивать?

Путин никогда не попросит прощения у погибших и их родных. Что у него с эмпатией – мы давно знаем и не раз видели. Но найдется ли кто-нибудь когда-нибудь, кто скажет свое «простите» перед рядом надгробий с цифрами «2000-2023», кто поставит памятник тем, кому бы еще жить и жить, если бы не Путин? Фантазии хватает только на раскаявшегося путинского преемника, а нынешняя антивоенная публика – нет, она пройдет ногами по этим могилам, не опуская глаз на цифры и на имена и не понимая, что она исторически обречена.