Кто чего больше боится – фашизма или анархии, – зависит, наверное, и от опыта, и от темперамента, и от системы ценностей и много от чего еще, но существеннее именно страх, который в обоих случаях подменяет четкую картину желательного будущего и смещает точку приложения мечты, делая так, что мечтать получается не о том, к чему все должно прийти, а всего лишь о том, как избавиться от источника страха. Кому проще поставить себя на место Владлена Татарского, тот хочет, чтобы больше не взрывались статуэтки, и значит, надо сажать, расстреливать, запрещать, и весь набор высказываний с охранительной стороны на этот счет подразумевает срочное принятие репрессивных мер именно во избежание повторения воскресного взрыва, а что будет дальше – подумаем об этом завтра. Если же Татарский для вас воплощение того зла, которое зрело десятилетиями и обрушилось на Россию и персонально на вас 24 февраля прошлого года, ваш диапазон возможных реакций – от прямой радости по поводу того, что одним фашистом меньше, до каких-то более умеренных форм сочувствия бомбистке или поиска следа ФСБ, который, даже если в него трудно поверить, позволяет избегать неприятных вопросов о приемлемости некоторых форм борьбы.

Уязвимость обоих подходов понятна. Соглашаешься с антитеррористическим карт-бланшем для государства, а в следующей серии сам ноешь в судебном аквариуме, что произошла чудовищная ошибка. Приветствуешь партизанскую борьбу, а потом и тебя задевает осколками статуэтки. Даже не уравнивать риски, а просто выяснять, какой из них приемлемее – разговор даже не бессмысленный, а безнравственный, понятно, что лучше было бы, чтобы и не взрывали, и не сажали, а нулевая вероятность именно такой, лучшей развязки – это, наверное, уже главный деморализующий фактор, а еще – универсальный аргумент в пользу любого насилия, приемлемость которого обеспечена именно нарушением сложившихся до 24 февраля прошлого года норм и границ, ставших теперь для российской реальности недостижимым идеалом. В новых условиях можно мечтать только о том, чтобы «такие, как мы» чаще убивали «таких, как они» и в конце концов избавились от них полностью, но критерии справедливого отделения одних от других сначала размыты и влекут понятные риски, а потом, как всегда бывает, будут уточняться до тех пор, пока «те, кто» не превратятся в класс новых (или старых, нынешних) силовиков, а «те, кого» не станут полноценными лишенцами, чье даже право на жизнь будет редуцировано до не очень надежного шанса выжить.

Первым признаком будущей мирной (не в украинском, а гражданском, внутреннем измерении) жизни станет консенсус по поводу того, что время террора прошло, и что насилие может быть, во-первых, только государственным, и во-вторых – формальным, отрегулированным исключительно правовыми нормами, а не целесообразностью. Сейчас кажется, что такой консенсус у нас был до 24 февраля. Вероятно, это позднейшая иллюзия, но что бесспорно – отказ от того консенсуса или его иллюзии сегодня уже стал всеобщим, и сценария, в котором бы не было окончательного выяснения отношений с оппонентами, не предлагает вообще никто – очень может быть, что именно потому, что такой сценарий уже невозможен.

Но вне зависимости от того, какая станция ближайшая – семнадцатый год или тридцать седьмой, за ним придет и пятьдесят шестой, и так ли важно, кто будет проводить двадцатый съезд – раскаявшийся путинский чекист или успевшая побывать постпутинским чекистом Даша-тыковка. В общем виде образ будущего избавителя подразумевает и то, что он однажды насытится кровью и поймет, что дальше так нельзя. Речи о том, чтобы последнее слово было за тем, кто крови не пробовал, уже не идет в принципе.

Оптимистичный взгляд на происходящее сейчас – воспринимать уже ставшие нормой призывы к (государственному или антигосударственному) террору как первый шаг к будущему консенсусу о неприемлемости террора, а с какой позиции путь к этой неприемлемости будет короче – наверное, все еще с государственной, хотя омерзительность государства, рекордная в сравнении с тем, что было в любой довоенный постсоветский момент, уже стала фактором, прямо влияющим на готовность недовольных соглашаться с самыми радикальными (бомбистка) формами противостояния. Возможность пожалеть о своем выборе еще не раз предоставится и тем, и этим, а право не делать выбора кажется сейчас привилегией, образцовым носителем которой можно считать уехавшего айтишника, то есть не подпадающего под мобилизацию и российский УК представителя конвертируемой профессии, не привязанной к публичному политическому выбору. Всем остальным можно посоветовать завидовать этому айтишнику и стараться быть как он, избегая всех присущих военному времени и жизни при диктатуре мутаций и рисков. Ему не поставят памятников и не назовут его именем улицу, но и в тюрьме ему не гнить, и статуэтку ему бомбистка не вручит, и, даже не задумываясь об этом, он, оставаясь ближе всех к довоенному состоянию психики, будет лучше любого из тех, кто сегодня эмоционально вовлечен в гражданское противостояние и уже заработал себе как минимум нехороший диагноз на будущее – спокойное время когда-нибудь наступит, но люди формата «под Кандагаром было круче» (или «под Магаданом») никуда не денутся, и еще детей своих или внуков воспитают подобающим образом.

Главное последствие прошлогоднего слома в том и состоит, что какой бы ни была будущая нормальность, путь в нее лежит в любом случае через ад.