Представим – убили Листьева, общество шокировано, но не как тогда, а как сейчас, то есть одни говорят – теракт, вернуть смертную казнь, сажать оппозицию, давить врагов, а другие – а что случилось, сам виноват, был безнравственным человеком, работал на Березовского (Листьев реально работал на Березовского), пропагандист из зомбоящика. Если кто-то скажет, что так нельзя, и что это абсурд – да вообще-то нет, сравнение корректное. Для той России, которая воюет сейчас с коллективным Западом, мечтает о победе, верит Путину, ненавидит укронацистов и все такое, Владлен Татарский – фигура вполне сравнимая с Листьевым. Популярнейший журналист, суперзвезда, всеобщий любимец и кумир, и Z-боль от его потери – в общем, такая же, как у России двадцать восемь лет назад от убийства создателя «Поля чудес», а объективная разница масштабов (Листьев все-таки был бесспорным номером один, а Татарский – «один из») компенсируется способом убийства; как реагировать на взрыв в людном кафе – это у нас все знают еще с начала нулевых, эпохи «поясов шахида» в новостях и общего антитеррористического консенсуса. Теракт, в котором погибает медийная знаменитость – понятная и бесспорная плохая новость для российского общества с его коллективным опытом тридцати постсоветских лет, и если вам это кажется странным или неправильным, то первое, о чем стоит задуматься – принадлежите ли вы к российскому обществу до сих пор.

Такой вопрос не несет в себе попытки кого-то уличить или обвинить. Сама по себе принадлежность к обществу не может быть положительной характеристикой, обязательной для хорошего человека, а уж в том виде, в котором нам его сегодня описывают официальные голоса (беспрецедентное народное сплочение перед лицом украинской угрозы со всеми вытекающими от добровольной записи на фронт до окопных свечей в школах), российское общество выглядит так, что лучше держаться от него подальше. Скорее всего, это обман, и в действительности под видом общества нам подсовывают агрессивное меньшинство, настроенное на «всех убьем, всех ограбим» и не способное когда-нибудь стать большинством – да, скорее всего, так и есть, но любые догадки по поводу того, что есть какое-то другое, более правильное общество, антивоенное или хотя бы молчаливо-выжидающее, не подкреплены ничем, а голоса тех, для кого Татарский настоящая большая потеря, в сложившейся за год тишине особенно слышны. Можно спорить, был ли у тех, кто смотрит на происходящее иначе, реальный шанс заявить и доказать, что настоящая Россия это именно они, может, и не было такого шанса, но какая разница – даже если и был, никто им не воспользовался, и сейчас все претензии к покойному Татарскому формулируют в основном те же люди, которые по всем точкам невозврата последнего года прошли ровно так, чтобы никогда больше не иметь ничего общего с российским Z-мейнстримом.

Теракт в людном кафе – ужасно. Сейчас взорвали бар с Татарским в Петербурге, а всего две недели назад вооруженные бандиты захватили в заложники посетителей «Андердога» в Москве, издевались, заставляли петь песни в наручниках. Найдется ли кто-нибудь, кто был бы одинаково возмущен обоими преступлениями, а если найдется – что это будет за мутант, кому он нужен, кому симпатичен? Может быть, лучше и будет разойтись каждому в свой бар и не пускать посторонних? Проблема общественного раскола – давняя, еще довоенная, и не стоит забывать, как российская власть, культивируя массовую ненависть к протестному меньшинству, делала все, чтобы ситуативные политические разногласия конвертировались в неразрешимые ценностные и мировоззренческие. До какого-то момента разумно было надеяться на преодоление раскола, но не было случая, когда такая надежда была бы подкреплена хоть чем-нибудь реальным. Движение в разные стороны – никто даже на словах не был готов ему сопротивляться, и сама война, начавшись, ускорила это движение во много раз уже не только ценностно, но во многих случаях и географически. Расколотое общество оказалось уничтожено – вероятно, уже с концами, навсегда. И тот, кто доказывает скорбящим, что покойный не заслуживает добрых слов, и тот, кто ругает нескорбящих за неподобающую моменту злорадную развязность – они что, действительно что-то хотят доказать, условно – «возьми свои слова обратно, и мы снова будем дружить»? Никто ведь ни с кем дружить не будет, никто ни с кем не помирится, и надо как-то свыкнуться с тем, что это навсегда.

Там, где растут березки, где в школах учат Пушкина, где смотрится в воду Покров на Нерли – там поставят памятники Татарскому, Жоге и Дугиной (а Мангушеву с черепом не поставят только потому, что не смогли подобрать убедительную украинскую ДРГ, чтоб его на нее списать), там к детям на «урок мужества» придет ветеран с кувалдой, а в Храме вооруженных сил счастливые молодожены будут фотографироваться на фоне фрески с Пригожиным. Такая картина, наверное, вызывает желание дистанцироваться от нее и укрыться хоть где, но, видимо, только когда-нибудь потом придет понимание, что нет спасения там, где булькает злоба не только к покойному, но и к тем молодоженам на фоне фрески, и вообще ко всем, и кто далеко, и кто рядом, а дальше снова сработает заржавевший, но никогда не дававший сбоев механизм, подталкивающий прощать «тех», потому что «эти» вдруг показались хуже.

Не лучше ли искать не тех, кто хуже, а тех, кто лучше? А не найдя, сделать шаг в сторону, принять душ, выпить, выспаться и сказать себе, что так, мол, и так, выпало жить в ужасные времена, и привычка к поиску тех, к кому прибиться, иногда бывает вредной. Оставим словарь, в котором есть «всех ограбим» и «это политика, деточки», другим. Не происходит и до сих пор не произошло ничего, что могло бы помешать смотреть на происходящее, как позавчера, как неделю и месяц назад – с ужасом и отвращением. В день, когда в Петербурге погиб Владлен Татарский, война оборвала жизни скольких людей – сотен, наверное? Не забывать об этих ежедневных сотнях – лучший способ удержаться в человеческих рамках. Листьев, кстати, тоже погиб во время первой чеченской войны, кто об этом помнит – и, может быть, стоило бы не забывать еще тогда?