Нулевая терпимость к терроризму – такая же часть нашего национального культурного кода, как и смотреть в новогоднюю ночь «Иронию судьбы», повязывать ко Дню Победы георгиевскую ленточку или купаться в проруби на Крещение. То есть такая старинная традиция, которая на самом деле совсем не старинная, но быстро и хорошо прижилась, всем нравится, а если учесть, что более серьезных традиций и нет, и культурный код заполнять, в общем, нечем, то и жаловаться не стоит. Но все-таки в порядке занудства – мы, конечно, к терроризму нетерпимы, но дата рождения этой нетерпимости – 8 сентября 1999 года, первый (улица Гурьянова) взрыв жилого дома в Москве, всего 24 года назад.
В тройке самых страшных терактов новейшей российской истории до сих пор – захват отрядом Шамиля Басаева заложников в районной больнице Буденновска в июне 1995 года. Цитату Булата Окуджавы насчет того, что Басаеву за это однажды поставят памятник, до сих пор любят патриотические комментаторы, часто вспоминающие ее именно для того, чтобы показать, каким глубоким было падение либеральной интеллигенции, готовой свою ненависть к России конвертировать даже в симпатию к бандитам и убийцам. Стоит отметить, что поздний Окуджава, оставаясь кумиром своей исторической (то есть шестидесятники и их дети) аудитории, для патриотически настроенных современников действительно был одной из наиболее одиозных фигур, выделявшейся даже на общем либерально-интеллигентном фоне. Во время гастролей знаменитого барда в Минске актер Владимир Гостюхин, например, лично стоял в пикете у концертного зала и разбивал об асфальт принесенные с собой пластинки Окуджавы. Но если полистать патриотическую (по тем временам – оппозиционную) прессу середины девяностых в поисках антиокуджавовских манифестов, то вы обнаружите, что самой частой компрометирующей цитатой, которая и Гостюхина заставила бить пластинки, окажется высказывание Окуджавы о расстреле Дома советов в октябре 1993 года – он, по его словам, наблюдал за происходящим, как зритель детектива, дождавшийся развязки, когда злодей еще сопротивляется, но уже понятно, что его сейчас арестуют. Вот это действительно было такое, чего не забудешь и не простишь, а памятник Басаеву – ну что памятник Басаеву.
Уже полгода шла первая чеченская война, второе издание (а она-то и закончилась всего пятью годами ранее, многие офицеры побывали и там, и там) всеми проклинаемой афганской, срочников массово гонят на (тогда еще так не говорили, но смысл ясен) мясные штурмы, в провинцию возвращаются цинковые гробы, а по телевизору – да даже не Елена Масюк, а передача «Взгляд» довольно умеренного Александра Любимова, и командующий чеченскими силами советский полковник Аслан Масхадов, давая интервью в своем блиндаже накануне 9 мая, рассказывает, как командовал последним в своей жизни парадом Победы в Вильнюсе в 1991 году, а по обочинам стояли литовцы и кричали что-то злое.
Начало войны в декабре 1994-го шокировало. А дальше, как сейчас, рутинизация – ну, не будешь ты до бесконечности сидеть, замерев, у телевизора, наблюдая за тем, как старики в папахах водят хороводы (все тогда выучили название танца – зикр) на площади у президентского дворца в Грозном, а худенький призывник, сидя на броне, исчезает в туннеле с надписью «Добро пожаловать в ад». Картинки сливаются в одну размытую, сфокусироваться уже невозможно, и дальше Новый год, и даже гибель Майкопской бригады по новостям – уже фоном, и уже привычный сленг – «вертушка», «зеленка» – уходит на вторые и третьи полосы, на первой какая-то присущая мирному времени суета. Буденновск да, заставляет вздрогнуть, но найдите современника, который бы кричал тогда, что перед нами абсолютное беспримесное зло, да нет же – с главарем террористов публичные переговоры ведет премьер-министр, пресс-конференции Басаева транслирует телевидение, боевые действия действительно остановлены, – а не об этом ли все мечтали? – и дальше честная, пусть и странная договоренность, когда вместо заложников в роли живого щита по предоставленному коридору до Чечни с боевиками едут добровольцы-журналисты, с каждого из которых правительство на всякий случай берет расписку о том, что подписавший присоединяется к отряду Басаева и понимает, что российское государство за него ответственности не несет. История дикая, но чего в ней точно нет – вот как раз той нулевой терпимости к терроризму, которая нам (теперь) свойственна.
Чтобы она пришла, потребуются еще четыре года – сначала проигранная война, потом неудачный опыт жизни порознь, когда ну черт возьми, мы их уже отпустили, а они и пленным головы режут, и заложников берут, и даже воспевавшую их журналистку Масюк не пожалели, а кульминацией – их поход на Дагестан, и та обреченность повторения только что пережитой войны (сразу после всеобщей экономической и социальной катастрофы, это тоже имеет значение), и как будто хуже уже не будет, и в этот момент они взрывают дом с живыми людьми. «Они» – да, это сейчас сомнение по этому поводу не в последнюю очередь на фоне Украины стало если не всеобщим, то легитимным далеко не только в антипутинских кругах. Тогда сомневаться было неприлично, ясно же, что они, и значит – да, мочить. Тут некоторая неясность, в какой степени общество направляли аниматоры-политтехнологи, а в какой все происходило естественно, но да, нетерпимость к терроризму впервые выходит на сцену только в тот момент, осенью 1999-го, и за прогремевшим тогда путинским «в сортире» – не только удачная находка спичрайтера, но и реальное общественное отчаяние, ищущее выход и обнаруживающее его в израильской модели, когда с террористами не договариваются, стреляют без пощады, преследуют действительно везде.
Тут еще ведь надо учитывать – Россия девяностых еще не чувствовала себя, как сейчас, единственной страной в мире. Одной из точек консенсуса по всем вопросам было согласие с тем, что слишком долго мы игнорировали иностранный опыт, а его скопилось столько, что на каждый случай существует отличный рецепт. Всего годом ранее, после дефолта, черномырдинское временное правительство всерьез обещало реформировать экономику по аргентинскому образцу, а по поводу террористов – ну, у каждого есть знакомый «дядя Яша Кедми», который доходчиво расскажет, как надо их побеждать. У радикальной израильской модели в тот момент просто не оказалось конкурентов – да и с чем еще было сравнивать российско-чеченскую ситуацию, не с Северной Ирландией же. Евреи против арабов и федералы (а ведь не скажешь почему-то «русские», да?) против чеченцев – тут ведь имеет значение и религиозная, да даже и расовая составляющая, мочить в сортире чужого – если разобраться, это самое естественное, что только может быть. Если бы бородатые мужики из сепаратистских отрядов были похожи хотя бы на героев вышедшего тогда же фильма Луцика и Саморядова, наверное, все воспринималось бы иначе, а тут – ну да, столкновение цивилизаций, и всем примерно понятно, за что и против чего воюем на самом деле.
И дальше несколько лет того повторения, которое мать учения. Взрывы смертниц в Москве, захваты заложников на Дубровке и в Беслане, падения самолетов – окончательный образ терроризма сложился и был канонизирован к 2004 году, и места для разночтений не осталось. Те люди, которые брали в заложники детей или убивали себя и всех, кто вокруг, взрываясь в толпе – это ведь действительно бесспорное и беспримесное абсолютное зло. Его абсолютности хватит почти на два десятилетия, она позволит силовикам всего Северного Кавказа, не только Чечни, убивать и пытать кого заблагорассудится, и к середине десятых формулировка «уничтожен террорист» в пресс-релизах ФСБ будет значит вообще что угодно – но инерция окажется настолько сильна, что в некавказской России так и не удастся сделать это общественно значимой темой, хотя понятно уже было, что кавказские практики однажды неминуемо распространятся на всю страну, иначе и быть не может.
До некоторых дошло, когда случились дела «Сети» и «Нового величия», но вспомните, как Путин, отвечая журналистке Винокуровой, вытащил справочку и прочел из нее одно слово – «теракты», – и сам возмутился, мол, вам что, уже случившихся терактов мало? Практики цивилизационной войны с точки зрения государства (которое по этому поводу, конечно, никак не переживало и не переживает) оказались применимы и к внутреннему противостоянию. Взорвавший себя у местного УФСБ архангельский Жлобицкий по всем бумагам неотличим от тех чеченских девушек, которые взрывались на фестивале «Крылья» и у гостиницы «Националь» в начале нулевых. Нынешний спор о Дарье Треповой ведется на том же языке, на котором двадцать лет назад говорили о Басаеве и Радуеве. Проще объявить чужим своего, чем искать новый язык и ориентироваться на другой опыт. Песню Шевчука про террориста Ивана Помидорова постбасаевская Россия просто не поймет – слова знакомые, а смысл уже не считывается. «Жрите бесплатно, царёчки природы, мысли, идеи, все то, чем я жил. Рвите беззубыми ртами свободу, вонзившуюся вам между жил», – о чем это вообще? Непонятно.
Не было ни ирландских республиканцев, ни армянских сепаратистов, взрывавших московское метро и поддержанных на суде Андреем Сахаровым, ни итальянских и немецких леваков семидесятых, ни русских народовольцев, чьими именами до сих пор названы улицы во многих наших городах – был только Басаев, и если запуганная девочка в судебном аквариуме на него не похожа, тем хуже для девочки. Девочку будем мочить в сортире, ведь нулевая терпимость к терроризму – она в нашем культурном коде. Как купание в проруби, как георгиевская лента, как «Ирония судьбы».