«Даже в той ситуации, в которой мы живем сегодня. Даже в том ужасе, что нас окружает. Я по-прежнему считаю, что если у России есть хоть малейший шанс как-то выкарабкаться, то этот шанс связан с такими, как Собянин. Ну и еще Мишустин», – Ксению Собчак навальнисты ругают за рекламные контракты с собянинской мэрией, но этот пост вряд ли опубликован на правах рекламы; во-первых, трудно представить себе, что Собянин решился бы нарушать сложившиеся политические табу, рекламируя себя как альтернативу Путину, а во-вторых – кажется очевидным, что Ксения Собчак ровно так и думает, она действительно связывает с Собяниным шанс для России на то, чтобы «как-то выкарабкаться», и более того, если год назад такое прособянинское высказывание звучало бы и вызывающе, и глупо, то теперь оно если и дает повод поморщиться, то как слишком банальное. И дело даже не в том, что за военный год Собянин (ну и еще Мишустин) вел себя так, чтобы ассоциироваться с Z-политикой Путина в минимальной степени, ни в чем таком особенно не участвовал, ничего такого не говорил и на общеноменклатурном фоне выглядит действительно нетипично миролюбивым. Такое поведение, конечно, имеет значение, но дело, повторим, не в нем. В конце концов, российская политическая традиция и многолетняя практика приучили нас, что если кто-то из высшей российской элиты ведет себя как-то особенно (либерально или антилиберально), то это прежде всего потому, что такая ему отведена роль, а если понадобится, – и тут у всех перед глазами пример Дмитрия Медведева, – то и маркированный либерал в минуту сделается ястребом и одновременно вечным немым укором тем, кто к его прежней либеральности относился всерьез. Поэтому да, воспринимать Собянина как либеральную альтернативу Путину – общее место, но место ненадежное, основанное даже не на допущениях, а на надеждах, не очень уместных в наших условиях.

Хитрость здесь в том, что от каких-то качеств Собянина, от его дел и слов сюжет не очень-то и зависит. Реальный источник этой неуместной надежды – эволюция антипутинского радикализма по итогам первого года войны. На старте он представлялся единственной возможной альтернативой путинщине. Лимит на компромиссы оказался исчерпан, и все прежние игры интеллигенции с властью («Эхо Москвы», Высшая школа экономики, Гоголь-центр, «Подари жизнь» и т.п.) в обратной ретроспективе стали восприниматься как нечто заведомо недопустимое, если не повод для покаяния (каяться у нас если и любят, то понарошку, всерьез это довольно тяжело), то, по крайней мере, как урок на будущее – кто выстраивает взаимовыгодные отношения с властью, тот способствует ее обнаглению и в конечном итоге становится ее соучастником уже в бесспорных преступлениях. Здесь можно заметить, что выбор в пользу радикализма прошлой весной в значительной мере облегчила сама власть, в первые же дни войны свернувшая практически все проекты по вовлечению в свою орбиту нелояльных лидеров общественного мнения – ладно «Эхо», даже «Вечернего Урганта» закрыли. Власть сбросила все маски, разбила все витрины, и люди, еще вчера бывшие умеренно лояльными, но не готовые теперь маршировать с буквой Z, естественным образом укатились в пространство непримиримости, кроме которого на тот момент никаких альтернатив Z-кампании и не было.

В темной комнате сначала совсем темно, потом глаза привыкают, а лучше бы не привыкали – в более масштабной и трагической форме повторился опыт Болотной, когда люди, успешно нашедшие себя в медведевской оттепели, попали вдруг в одну компанию к малосимпатичным митинговым завсегдатаям и начали учиться жить по-новому – от митинга к митингу, от суда до суда. Кто-то из них, из тех, кого в начале десятых называли креативным классом, к концу войны освоился в протестном пространстве и антивоенных неофитов из креативного класса начала двадцатых встречал уже на правах старожила – но на каждого освоившегося приходится десяток тех, кто разочаровался в первый же год и протесту предпочел что-то более мирное и системное. Теперь то же самое – новая жизнь, и тебе уже не надо ни на лекцию в Вышку, ни на эфир на «Эхо», и ты вполне доброжелательно заглядываешь в глаза своим новым товарищам и лидерам, но довольно быстро понимаешь, что перед тобой какие-то мутные и злые типы, сосуществовать с которыми не меньшее мучение, чем с чиновниками до войны. Но в темной комнате никого, кроме них, нет, и ты знаешь, что за дверью – война и буква Z. Такое довольно невыносимое положение, безвыходное.

И ты забиваешься в угол и, вспоминая лица из прошлой жизни, цепляешься за тех, которые кажутся хотя бы чуть меньшими людоедами и упырями, чем кувалдистский мейнстрим. Ты вспоминаешь Собянина, радуешься тому, что он и за этот год замарал себя по минимуму, домысливаешь за него его мотивы и намерения и, по мере того, как протестные лидеры шизеют и звереют, только этой надеждой и живешь – что остался рядом с Путиным еще кто-то нормальный.

Эта надежда действительно слабая, но в основе ее – «хорошо там, где нас нет», потому что там, где ты есть, ты уже всех увидел, все про них знаешь и понимаешь. Альтернативой они и могли показаться только в тот первый темный миг, пока глаз к ним не присмотрелся, но уж спустя год – кроме воображаемого Собянина (ну и еще Мишустина), верить не в кого. И что важно: если Собянин воображаемый, то вера в него – вполне реальная. Запрос на умеренность, запрос на антивоенную и вообще нормализаторскую инициативу в верхах – он реален вне зависимости от того, есть ли там люди, в которых действительно стоит верить.

За то, что такой запрос теперь существует, благодарить стоит тех радикалов, которые не сумели воспользоваться предоставленными им в прошлом году возможностями и предпочли израсходовать полученные авансы на давнюю внутривидовую борьбу («Венедиктов умнее… Это делает его врагом более опасным, чем Симоньян»). Столкнувшись с тем, что на антипутинской стороне сегодня тон задают мелкие и подлые люди, человек, сделавший в начале войны антипутинский выбор, будет искать альтернативу где-то в умеренных фракциях власти, и даже если там на самом деле никого нет, этот запрос, как всегда бывает в политике, неудовлетворенным не останется. Кого-нибудь в конце концов подсунут, может быть, сам Путин и подсунет – вот как Медведева когда-то. И, даже понимая, какое это фуфло, многие из тех, кто год назад не допускал такого для себя, скажут – ну наконец-то, пойду к Собянину (или Мишустину).