Новые репрессивные и запретительные законы (прямо сейчас Госдума принимает «поправки Пригожина» о наказании за дискредитацию добровольцев, до пяти лет) на фоне войны кажутся избыточными и необязательными, у власти и так хватает способов посадить своих критиков и удержать в молчании тех, кто критиковать уже не готов. Тем не менее производство новых законодательных ограничений остается бесперебойным, и ни об одном новом законе нельзя сказать, что он окончательный – мол, примут, успокоятся и больше не будут совершенствовать и так почти совершенное с репрессивной точки зрения законодательство. Нет, этому совершенству нет пределов, и пока заседает Госдума, пока работает телефонная связь между Старой площадью и Охотным рядом, между Лубянкой и Кремлем, фантазия не иссякнет. Что бы ни происходило вокруг, они придумают что-нибудь еще, и хотя новые репрессивные меры очевидным образом привязаны к войне, здесь нет даже повода для спора о яйце и курице – с гражданскими правами и свободами российская власть начала последовательно бороться задолго до нынешней войны и задолго до 2014 года, и если до какого-то момента государству в силу конъюнктурных (в том числе, вероятно, и внешнеполитических) причин приходилось маневрировать, то с 2012 года, когда главный внутриполитический конфликт оказался сосредоточен вокруг последствий Болотной, со своего курса Кремль уже не сбивался ни разу. И, как новости об очередном репрессивном законе выглядят раздражающим инфошумом на фоне военных сводок, так и сама борьба государства со свободой граждан сейчас кажется чем-то второстепенным в сравнении с войной. В нынешней обстановке главная и естественная потребность – разумеется, мир, а все другие потребности и запросы в сравнении с потребностью в мире кажутся не имеющими значения.

И это, конечно, ловушка. Война закончится, а потребность в свободе так и останется стерта. Даже тот, кто сейчас скептически относится к навязываемому властью требованию чем-нибудь жертвовать во имя военно-победных интересов, вдруг окажется готов жертвовать теми же своими правами и свободами, тем же гражданским достоинством, но уже во имя какой-то новой, более, как покажется, благородной, чем война, цели, будь то послевоенное возрождение или даже депутинизация. Как именно формулируется государственный интерес, значения, в общем, не имеет, предмет конфликта именно в том, в какой мере этот интерес может быть выше личности. И, возможно, именно сейчас, когда это кажется таким неважным, стоит прямо ответить, что ни в какой, и будущего это тоже касается.

Свое право чего-то требовать от граждан, принуждать их к тому, чтобы они чем-то жертвовали во имя высших целей, государство в России утратило на годы вперед. Нынешняя война располагает к тому, чтобы ретроспективно переоценить весь прежний опыт сосуществования с государством. Современники, которые с пониманием относились к «борьбе с терроризмом» начала нулевых, теперь готовы соглашаться с маргинальной некогда версией о причастности российских властей к взрывам домов в Москве. Те, кто верил, что Путин был в ярости, когда убили Бориса Немцова, признают теперь, что версия о чисто чеченской инициативе в этом преступлении выглядит неубедительно и наивно. Гораздо более частыми, чем пять-десять лет назад, становятся попытки переосмыслить казавшийся бесспорным опыт девяностых – в наше время трудно делать вид, что выборы 1996 года были честными, или что в 1993-м «наши танки расстреляли большевистскую сволочь». Наверное, в этот же ряд стоит поставить и самый свежий и потому неотрефлексированный опыт несвободы по обоюдному согласию, возможно, последний эпизод, когда готовность потерпеть и войти в положение вышла за пределы лоялистской среды и стала почти предметом консенсуса – 2020 ковидный год, локдауны и прививочная кампания. Не нужно быть антиваксером-конспирологом, чтобы сегодня признать, что слишком охотно тогда общество согласилось с репрессивным правом власти, не обращая даже внимания на то, что пандемический повод повлек за собой и некоторые немедицинские последствия – вспомним хотя бы, как оказалось, окончательный запрет протестных митингов, фактически действующий и до сих пор.

Чем важен ковидный пример – он позволяет увидеть изъяны привычной логики протеста. Ты недоволен тем, что тебя заставляют сидеть дома и вакцинироваться – значит, надо толпиться и отказываться от прививок? Да нет же. Бороться с пандемией надо, отрицать важность социального дистанцирования и вакцин не надо. Но не надо делать вид (а ведь все делали, и других голосов тогда не звучало!), что все происходящее нормально и естественно. Соглашаясь с властью в ее антиковидной политике, люди были готовы не обращать внимания на то, что происходящее с ними ненормально и унизительно, и как бы это смешно ни звучало, в 2020 году обществу не хватало хотя бы буквально нахмуренных лиц и ворчания. Даже если некуда деваться, право быть недовольным – важнейшее, базовое. А обществу навязали отказ от него.

Нетрудно представить, что было бы в России, если бы пандемия случилась сейчас. Те же маски, QR-коды и вакцины, но уже под лозунгом патриотизма и войны, «бабка с флагом вакцинировалась», «герои СВО соблюдают дистанцию», «антиваксерам кувалда». Чего вообще не отнять у войны – она все делает нагляднее, и стандартное «так надо» лояльного гражданина, будучи теперь подкрепленным кровью и разрушениями, уже не кажется безобидным, цена его огромна, и естественный вывод – что лучше ее не платить, – становится, может быть, самой очевидной политической программой.

Свое право что-то требовать у граждан российское государство за год войны утратило на десятилетия вперед. Само понятие государственного или национального интереса дискредитировано очень надолго. Все будущие попытки заменить неправильный путинский интерес на какой-то новый правильный стоит считать заведомым обманом и манипуляцией. Очевидно, такой подход затруднит достижение каких-нибудь амбициозных целей, но ведь и потенциал национальных амбиций Владимир Путин израсходовал в этой войне. Единственная амбиция, о которой нельзя забывать, связана со свободой и гражданскими правами – даже в ущерб тем государственным интересам, о которых говорят и будут говорить с трибун. Война, которая идет сейчас – только финальная серия длинного процесса лишения российских граждан свободы, поэтому и мечтать стоит именно о свободе, а не о чем-то еще.

Хотя бы мечтать, хотя бы понимать, что нынешние запреты, репрессии и ограничения – это ненормально. Ответа на вопрос «что делать» пока нет и неизвестно, когда и у кого он будет, но если человек забудет о ценности свободы, то однажды ему на вопрос о том, что делать, скажут, что надо копать Беломорканал. «Удивляйтесь, когда вас унижают», – было написано на обложке старого журнала; именно – удивляйтесь. Сейчас уже многое разрушено, многое будет разрушено, и что нужно прежде всего сберечь – представление о ценности свободы. Просто не забывайте о ней.