В поруганном Отечестве жизни уже нет и не будет дальше, и если первое, про сейчас, еще терпимо, то про будущее – кто вообще сталкивался с подобной невыносимостью? Лучший единомышленник – тот, который ни о чем не думает, а если думает – ну, пусть скажет, как он видит общее завтра с кем-нибудь, у кого этот год сложился чуть иначе, чем у него; чтобы после всего сосуществовать заново, ну совсем грубо – вернулась Земфира, а сцена занята Акимом Апачевым, и как-то, видимо, надо отменять его концерт, возвращать деньги за билеты, а сам Аким – кто-то ведь скажет, что его в тюрьму, хотя в кодексе ничего про песни нет, и следователь – даже если совсем юный, все равно сколько-то проработавший и заставший хотя бы дела о фейках, сам ничего не делал, рядом стоял, его и увольнять не за что, – и, значит, он листает кодекс, имея в виду, что надо подобрать статью для Z-певца, долистывает до какой-нибудь совсем неприличной экономической, сажает Акима Апачева за налоговую недоплату после концертов в Херсоне – так? Уже в таком виде нехорошая утопия, что-то в самом плохом смысле революционное, и, даже на минуту представив, захочешь, чтобы было наоборот, то есть да, вернулась Земфира, но пусть места хватит и ей, и Апачеву, и Чичериной, и Оксимирону, то есть вот зал, скажем, «Крокус», и в нем в понедельник бывший иноагент, во вторник бывший Z, ну и так далее вперемешку, и если, например, один артист встречается за кулисами с другим, то надо будет улыбаться друг другу, здороваться; или не обязательно? Лицо кирпичом, проходишь мимо, стараешься, чтобы было все равно, и он тоже старается, и если повезет, у обоих не сдадут нервы, хотя могут и сдать, и другие люди за кулисами с пониманием отнесутся к тому, что двое музыкантов подрались, но из зала этого не видно, и более того – в зале же примерно одна и та же публика, те же люди; хорошо, Аким Апачев слишком одиозно, но в Z-мире есть и Вячеслав Бутусов, а в эмиграции есть Гребенщиков, и уж у них-то публика часто буквально одна и та же, и ей когда-нибудь придется сидеть в одном зале. Или все-таки не придется?

От ответа сейчас уйти просто, но это сейчас, а наступит же однажды шесть часов вечера после войны, и как бы это ни выглядело – догорающие руины Кремля или свежие цветы под бюстиком Путина у кремлевской стены, – все равно ведь окажется, что пусть и через Турцию, но пора возвращаться из релокации, и из тюрем кого-то выпустят, и умеренных молчать уже не заставляют, и сайты не блокируют, и иноагентам амнистия, и вообще все позади. Кто-нибудь вообще представляет, как получится и получится ли вообще жить вместе, куда девать сказанные слова и сделанные дела, смотреть в глаза тем, кого за глаза ты как только и не называл? Вот меня называли, и хотя я знаю, что еще не раз на все прежнее наложится что-то новое, что перекроет и обессмыслит, но все равно – вот перед тобой человек, который персонально тебя обещал убить или посадить, с ним надо как-то выяснить отношения, или проехали, кивнул и сел рядом, даже светскую беседу вести никто не заставляет, сиди и смотри в другую сторону – но это конкретно твой темперамент, а кто-то другой никого не простил и предусмотрительно взял с собой нож; фактор ножа уже сейчас нельзя сбрасывать со счетов, и время работает и на этот фактор тоже, ножа уже стало больше, никто ни у кого его не отберет, да и если бы только нож – видели ведь и покрупнее предметы. Такая, видимо, будет популярная игра – в любой новой компании осмотрись и угадай, кто тут вооружен, кто опасен. Заманчиво.

Не будем драматизировать, выбор всегда есть. И если оставаться внутри общества, то выбор именно такой – мириться и прощать, обрекая и себя тоже на, возможно, вечный душевный дискомфорт, на необходимость терпеть в том числе и самых омерзительных людей вокруг (не забывая, что кому-то и сам ты омерзителен), или не терпеть и ориентироваться на необходимость завершить конфликт разгромом противной стороны, ну и абстракции тут ни к чему – вообще-то понятно, о какой именно стороне идет речь, потому что сейчас-то как раз, пусть и на штыках (или на чем, на полицейских дубинках, на звонках из администрации?) уже и так держится почти безоговорочная победа одной стороны над другой, буквально победа Акима Апачева над Земфирой, то есть для недовольных тем, что есть теперь, желательная развязка – именно реванш меньшинства, и альтернатива утопическому и не очень приятному прощению и примирению – какая-то, видимо, хорошая полицейщина, которая запрещает концерты Апачева, штрафует за Z-наклейки на машинах и признает нежелательной организацией «Общество Будущее».

Это даже не вопрос, чего добиваться, скорее – чего хотеть, и говоря откровенно, каждый имеет право в том числе и мечтать, чтобы конкретный Аким Апачев гнил в тюрьме и плакал, когда ему в задницу засовывают швабру – почему нет, в конце концов. Просто и такой мечте надо честно смотреть в глаза и сказать себе вслух – да, мол, хочу, чтобы Евгению Пригожину разбили кувалдой голову, чтобы кровища, чтобы дергался сколько-то секунд или минут с разбитой головой, чтобы уборщица потом оттирала со стен мозговое вещество, чтобы останки зарыли в безымянной яме. Любая мечта имеет право на существование, но если она у вас такая, и вы ее скрываете – объясните, почему. Может быть, окажется, что вы боитесь не вида крови, а себя, того зверя, который внутри вас, и который не описывается известными формулами добра и зла? И тут ведь еще нюанс – думая о себе в этом ключе, вряд ли многие станут иметь в виду именно себя как оператора кувалды, нет, максимум – смотреть ролик в телефоне, а тот, кому выпадет убивать Пригожина – ну наверное, ему будет трудно успокоиться, и он захочет еще, и вполне может погнаться за вами или за мной.

И чтобы этого не было, остается, видимо, смириться с тем, что лучше без крайностей, что тюрьма – обычная честная тюрьма, без швабр – только для бесспорных преступников, а даже для Акима Апачева – ничего; он бездарный, он пропадет без войны, будет где-то тихо доживать, а имена повесомее (Певцов? Дюжев? Лепс?) – с ними тоже надо будет смириться, будет какая-нибудь кинематографическая премия, и даже если на сцене ее будут вручать Ахеджаковой, Певцов все равно будет в зале, и Дмитрий Назаров в заднем ряду или будет терпеть соседство, или сам на эту премию не придет, и лучше не прийти, наверное, даже может быть – лучше вообще не возвращаться ни через Турцию, ни прямым рейсом. Когда выбор между кувалдой для тех, от кого ты бежал, и примирением с теми, от кого ты бежал, лучше воздержаться от выбора, это нормально, ну и дополнительная хитрость – этого выбора же на самом деле пока нет, он возникнет только после войны и после Путина, и следует из этого что-то совсем ужасное – что война и Путин выгодны не только тем, о ком все привыкли думать в этом контексте, а когда все кончится, избавлением это станет только для непосредственных жертв. Для российского же общества разморозка путинской мерзлоты как раз и станет настоящим катаклизмом, тем, которого, пусть и каждому по-своему, в основном удается избегать и уехавшим, и оставшимся. И даже если все окажутся настолько благоразумны и ответственны, чтобы избежать крови, как избежать кала, который сейчас вморожен в каждый элемент общественной жизни?

Война все спишет – так говорят о воровстве, о неэффективности управления, о том, за что можно было бы пострадать в мирное время. Но вообще это более универсальная формула. Всеобщие публичные воспоминания о первом военном дне в соцсетях и в прессе – нет ли в них прежде всего желания спрятаться в тот первый день, когда случившаяся беда плотнее и дальше всего закрывала весь горизонт, давая почти законное право не думать о том, что будет завтра (да и наступит ли оно само). Сейчас, когда у всех уже есть этот годовой опыт, когда слишком многие раскрылись с самой отвратительной стороны, а представление о допустимом расширилось так, как никогда еще на памяти ныне живущих не бывало, по-настоящему страшным и невыносимым кажется именно будущее. Смотреть в него уже получается, но это в нем, а не в настоящем, нет ничего хорошего, и ты отворачиваешься в прошлогодний февраль, укрываясь им, как теплым одеялом. «Рио-рита, рио-рита, вертится фокстрот».