О том, что чеченские власти практикуют бессудные казни геев, первой написала несколько лет назад Елена Милашина в «Новой газете», и хотя преувеличением будет назвать ту мрачную сенсацию большим общероссийским потрясением, по крайней мере, сенсацией она действительно была. Образ кадыровской Чечни в российском общественном мнении складывался поэтапно, и сейчас уже трудно вспомнить массовое настроение середины нулевых, когда эксцентричность молодого диктатора не пугала и не шокировала – Ксения Собчак летала в Грозный закладывать с Кадыровым аквапарк, сам Кадыров разбрасывал банкноты на местном конкурсе красоты, Церетели ставил памятник Кадырову-папе, а потом его сносили и строили на его месте мраморную мечеть – много дурновкусия, много китча, но спроси любого тогда, что лучше, война или аквапарк с Собчак, ответ не был бы очевиден, наверное, только для Анны Политковской. В России нулевых кадыровская Чечня не воспринималась ни как угроза, ни как проблема. Первое убийство врага Кадырова в центре Москвы – Мовлади Байсаров, 2006 год, – кто сейчас о нем помнит, кого оно потрясло и шокировало? Спустя два года, когда под окнами Белого дома убьют Руслана Ямадаева, это уже как будто часть общественного договора – ну да, Кадыров может убивать где угодно, но только своих, чеченцев, за пределы полномочий обещал не выходить. Тогдашняя Чечня если чем-то и раздражала, то прежде всего расходами на нее – тем самым «Аллах дает». Митинговали – «Хватит кормить». Не убивать, кормить.

Последние предвоенные минуты, февраль 2022 года, кадыровские бойцы в Нижнем Новгороде утаскивают босиком по снегу жену федерального судьи Янгулбаева – ее ни в чем не обвиняют, она заложница, у чеченских властей претензии к ее сыну, но он за границей. Высшая точка кадыровщины – акт натурального разбоя в глубоком российском тылу. Чеченская тюрьма, куда увозят Зарему Мусаеву, уже имеет бесспорную зловещую репутацию, Милашина уже писала и о геях, и о других бессудных расправах. Когда Мария Захарова, отвечая финскому журналисту на вопрос о чеченских геях, предложила ему самому съездить в Чечню, звучало это как однозначное приглашение на казнь, и даже украинская тематика – где вы были восемь лет? – в сочетании с колоритом кадыровской Чечни произвела на свет шокирующее даже по тем времена дело Клыха и Карпюка, двух наугад взятых украинских пленных, этапированных в Чечню и запытанных до потери рассудка.

Зловещих сенсаций в те годы было много, в их числе убийство Бориса Немцова, и хотя в наиболее радикальных антипутинских кругах до сих пор считается хорошим тоном не верить, что осужденный за убийство Заур Дадаев действительно стрелял, а не назначен виновным, чтобы прикрыть каких-нибудь нечеченских силовиков – такая конспирология кажется избыточной, в конце концов, Дадаева публично защищал сам Кадыров, не столько настаивая на его невиновности, сколько беря на себя ответственность за убийство (вскоре после расправы над Немцовым в инстаграме Кадырова появятся прямые угрозы убийством Михаилу Касьянову, тогда еще одному из заметных оппозиционных лидеров), а противопоставлять чеченских силовиков нечеченским в те времена, скажем прямо, хотелось, да и поводы были, та же Милашина не скрывала, что разоблачать кадыровских убийц ей помогали федеральные спецслужбисты. Точки на тогдашней новостной карте легко складывались в контур неизбежной третьей чеченской войны, и, говоря о Кадырове, естественным казалось взывать к эмоциям нечеченской части силового сословия, к людям, воспитанным двумя войнами, терявшим товарищей от рук будущих Героев России, чувствовавшим себя проигравшими.

Это была отчаянная надежда на то, что феодально-фашистский анклав на юге России – аномальная зона, мутантное образование, основанное на трагических издержках недовоеванной войны, на выборе меньшего зла, да даже и на расплате за ужас первой войны, как угодно. Такой взгляд и тогда, конечно, был наивным, но надежда всегда наивна, а это ведь именно надежда и была – что большая Россия все-таки чем-то принципиально отличается от кадыровской Чечни, и что поставленный в основу местной государственности бандитизм и террор – это то, что терпят, а не то, чему завидуют и к чему стремятся.

Пространство для этой надежды и для всех связанных с нею допущений схлопнулось 24 февраля 2022 года. Все поводы думать, что у большой России есть какой-то иммунитет от людоедских практик Чечни, остались в довоенном прошлом. Нет повода разделять кадыровских бандитов и «обычных» федералов – это действительно единое государство, единое силовое сословие, единая система ценностей, и общее «Ахмат сила» на всех. Принимая Кадырова как терпимую замену войне и терактам, Россия приняла его полностью. Может быть, и есть где-то (где?) романтический офицер за пятьдесят, который видит в очередном «дорогом БРАТЕ» новое издание Басаева, но такого офицера никто не видел, зато нечеченские Басаевы – с кувалдами, с канцелярскими ножиками, с какими-то еще приспособлениями для пыток, – воспроизводятся повсюду в буквально промышленном количестве. Все, что шокировало в связи с Чечней в довоенные годы, выглядит теперь репетицией, успешно пройденным тестом, по итогам которого Российская Федерация наконец-то имеет право считать себя большой кадыровской Чечней со всеми вытекающими.

Никто уже, конечно, не помнит, но всего два дня назад в московском аэропорту Домодедово чеченские силовики при поддержке московских коллег похитили приехавшего из Нидерландов на похороны отца Идриса Арсамикова – в Чечне его считают геем и, скорее всего, теперь ему грозит смерть. Очередная жуткая чеченская сенсация не прожила и дня. Любое «да что же это творится» здесь будет наигранным и фальшивым – военный год стер грань между Москвой и Грозным, говорить о Чечне в третьем лице уже не получается.