Годичной давности шок давно прошел, о рутинизации войны дурным тоном стало говорить еще летом, если не весной, но общая картина, отношение к происходящему – оно все равно из 24 февраля, апокалиптический образ, большая катастрофа, событие космического масштаба, увиденное глазами жертвы. Это впечатление статично, оно никуда не делось и от рутинизации не зависит. Даже год спустя – смотришь на топтание под Бахмутом и слышишь скрежет подземных рулей мировой истории, видишь Гитлера, испытываешь трепет.

И, может быть, от трепета и стоит уже избавиться. История страшная, но масштаб все-таки не настолько космический, и Гитлера в этой комнате нет, скорее Передонов. Все прежние попытки остаться в истории, мы видели их, и нет в довоенной практике Путина и его людей ничего, что позволяло бы всерьез считать их историческими фигурами. «Второй президент Российской Федерации» – и не более того, второй всегда второй, никуда не деться. Попытался Россию поднять на дыбы, но если это ваять, не фальконетовский всадник получится, а якутский петух – года достаточно, чтобы это заметить. Умение сделать несчастными миллионы людей, умение убивать и разрушать – оно не красит, оно несет проклятие, но не более того; чтобы быть Гитлером, одного этого умения недостаточно, но других, как давно понятно, у него нет.

Здесь тот же дефект восприятия, что и у среднего антивоенного активиста, настроенного на то, чтобы платить и каяться – он будет бегать за кем-то, кричать, мол, подожди, я сейчас заплачу и покаюсь, – а от него будут шарахаться, как от уличного сумасшедшего, потому что и масштаб вины, и вообще само допущение, что кому-то до этой вины есть дело – та же иллюзия, что и ощущение переднего края в противостоянии с Западом у военкора под Бахмутом. Вопросы уровня «кто и как будет платить за разрушенные города» будут решаться в рабочем порядке, без молитвенных стояний и симфонических концертов. Выкарабкиваться из неудобств каждый будет в одиночку, года достаточно, чтобы увидеть утопичность любой коллективной идеи в этом контексте. Отмена культуры – ну да, наверное, будут спорить о том, уместен ли Достоевский и исполнять ли Чайковского, но споры будут вести западные профессора, не соотнося при этом художников позапрошлого века с обывателями нынешней России. Деколонизаторов будут звать на какие-нибудь BLM-форумы сидеть у стеночки, не выступая. Кто будет в России у власти, интересно только специализированным политологам. Право быть глобальным злом, о котором весь мир только и мечтает, как бы выкурить его из бункера – это право тоже нужно заслужить, и Владимир Путин не заслуживает – даже теперь, так и оставаясь слишком мелким бандитом в масштабах мировой истории.

Все разговоры о судьбах мира, которые решаются в эти месяцы – все в пользу бедных. Судьбы мира привязаны к другим факторам, и любые американские выборы значат больше, чем Бахмут. У нас на кону – только судьбы двух периферийных держав, не более, и если что-то изменилось за год, то только соотношение между масштабами одной державы и другой, а точнее даже, впечатление о масштабах. Те, кто недооценивал Украину, посрамлены давно, но это не значит, что они (мы) чем-то принципиально отличаются от тех, кто переоценивал Россию.

Война не сделала Путина злодеем космического масштаба, не сделала Россию новой ордой или рейхом, не изменила ничего на мировой карте, и это в равной мере плохая и хорошая новость. У тех, кто на обочине, меньше амбиций и возможностей, но и спрос с них меньше – последнее в нынешних обстоятельствах, очевидно, существеннее. Когда ты сделал что-то хорошее, а до тебя нет никому дела, это обиднее. Когда тебя уже почти уговорили, что ты во всем виноват, то, что до тебя никому нет дела – это уже надежда, это уже шанс.

Чем бы ни закончилась война, по ее итогам невозможен ни Венский конгресс, ни Версаль, ни Ялтинская конференция, а есть ли более точный критерий истинного значения войны, чем переустройство континента или всей планеты по ее итогам? Количество погибших на судьбоносность войны не влияет в принципе. Россия не станет мировым игроком, даже если сбросит ядерную бомбу хоть на Киев, хоть на Вашингтон (стал ли мировым игроком Бен Ладен после 11 сентября?), способность убивать – это просто способность убивать, к величию она не привязана.

Ни за столом, за которым решаются судьбы человечества, ни в клубе молодых европейских демократий России места нет; можно предположить, что путь ей один – в ось зла к Ирану и КНДР, и Путин уже не скрывает, что хочет именно туда, и, как бы комично это ни звучало, здесь и прячется вполне обоснованная надежда. Наши провинциальные гопники не дотягивают ни до Кимов, ни до аятолл, они до такой степени ничтожества, что и в клуб привычных мировых злодеев фейсконтроля не пройдут. Историческая роль постсоветской России, бывшая источником и общенациональной травмы, и ресентимента, и нынешних бед, остается неизменной с самого начала, и это могло быть отправной точкой для последующего прорыва хоть к звездам, хоть в ад, но некоторая справедливость в сочетании с иронией судьбы в том и состоит, что очевидной исторической возможностью воспользовались люди, чей потолок – таскать портфель за Собчаком. Программное кино эпохи – не про обаятельного киллера, попавшего в Америку, как все думали, а про пропавшего отца, который вдруг нашелся, начал издеваться над сыновьями, но почти сразу же погиб, и дальше им жить как-то самим.