Иноагентство Земфиры – странный жест государства, необязательный и скорее необъяснимый. Даже в иерархии «антивоенных» артистов Земфира находится сильно ниже тех же Максима Покровского или Монеточки, высказывания Земфиры на злободневные темы звучат не радикально и не очень громко, аудитория – ну вряд ли слишком молодежная, скорее люди тридцать плюс, уже переросшие восприятие гражданской позиции артиста как руководство к действию. Но ведь и сам поиск закономерностей в иноагентской политике государства – так себе занятие; имеющегося опыта достаточно, чтобы заметить, что никакой логики там и нет. Сидит кто-то в администрации президента, аппарате совбеза, на Лубянке или даже, почему нет, в минюсте, и, когда наступает пятничный вечер, он должен вспомнить сколько-то еще имен для внесения в список – нет ничего, что свидетельствовало бы о более системной работе и о более масштабном замысле, кого вспоминают, того и вносят. В эту пятницу вспомнили Земфиру.

И тут интереснее – что́ вспомнили. Можно подумать, что что-то из недавнего про войну, но уж кто этой войной не исчерпывается, так это Земфира, да и стоит ли вообще беспомощное «В Мариуполе полночь» каких-то ответных движений государственного механизма? Тут если вспоминать, то что-то другое, и российский чиновник, сорок ему лет или семьдесят, помнит, конечно, как появилась Земфира и что она значила для своего времени. Первый альбом вышел 10 мая 1999 года. 12 мая Борис Ельцин отправит в отставку премьер-министра Примакова, начнется эпоха, которая в конце концов окажется путинской. Земфира талисман этой эпохи. Начало ее – дефолт, слом и без того хрупкого бытового мироустройства девяностых, руины экономики и всеобщая мечта о возрождении, всеобщее желание наладить жизнь как можно скорее, желание работать и жить. Югославская война, кульминация давно копившегося разочарования в Западе, консенсусное чувство несправедливости, напрашивающееся замещение – бомбят Белград, а как будто Москву. Совсем немного до второй чеченской войны, она уже ощущается неизбежной, и когда новый (его тогда считали преемником) премьер Степашин называет ваххабитов мирным религиозным течением, ключевое слово здесь не «мирное», а «ваххабиты» – новый страх, новая угроза, которая вот-вот сбудется. Летом начнется война, летом назначат Путина, осенью будут взрывы домов, зимой будут выборы, и фоном до конца года – «привет, ромашки».

Журнал «Огонек» цитировал тогда пятнадцатилетнего актера Артура Смольянинова – «Попса кабацкая, а грузит – я гений, гений. Противно!», – кто бы знал, что в наше время они оба станут фигурами из одного ряда, антивоенными оппонентами государства. Тогда все воспринималось иначе, и Константин Эрнст, на правах почти соавтора участвовавший в запуске первого альбома (а когда в поддержку второго весной 2000-го Земфира выступит в «Олимпийском», Эрнст будет стоять в оцеплении вместе с охраной!), тоже, конечно, не думал, что это последняя его свободная весна, и никто ни о чем таком не думал, эпоха начиналась, все было впервые, и главная певица эпохи – это тоже было впервые, и Путин впервые, и тогдашнее «мы», общая судьба и общие надежды, общий выход из девяностых.

И, видимо, сползание в застой тоже общее. Третий (2002) и далее альбомы Земфиры не повторили успеха первого и второго (1999 и 2000), и найдется, конечно, музыковед, который это объяснит, анализируя песни, но в песнях ли дело? Аудитория – это общество, и потребность в новом голосе, сделавшая первый альбом общенациональной сенсацией – это эпизод общественной истории, идущий через запятую не с музыкальными новостями 1999 года, а с политическими, военными, социальными. В «Старых песнях о главном» 2001 года Земфиру поет Людмила Гурченко – возможно ли более наглядное признание статуса классика за артистом?

И статус такого классика максимально адекватен нулевым как таковым. Ты уже ничего не доказываешь, замолкаешь на годы, и лояльная пресса поясняет, что это из-за перфекционизма, но кто может это проверить? Критерий успеха в застое – не работать, быть адекватным времени – именно молчать, присутствовать только как имя, произносимое вполголоса и с максимальным почтением. Звезда, состоявшаяся на сломе эпох, в эпоху стабильности не сможет быть ни Пугачевой, ни Цоем, в эту эпоху можно быть только Путиным. Единственная ролевая модель – вот такая, когда в основе всего образ, вот эта натужная сакральность, немногословие, таинственность, и забота одна – рейтинг. Даже о Кабаевой и Литвиновой таблоиды написали примерно в одно время, но современники не заметили сходства. Когда в 2021 году вышел «Бордерлайн», обнаруживший пропасть между восторженными критиками и равнодушной публикой – как можно было не заметить, до какой степени воспевающая риторика неотличима от восторгов лояльных политологов после очередной исторической речи Путина, про которую понятно, что завтра никто ее и не вспомнит (а «Бордерлайн» – многие ли его переслушивают?). Вспомним и смутившие многих нападки на Гречку и Монеточку несколько лет назад; тут нужна, наверное, поправка на разницу темпераментов – или на то, что Земфира не может отравить или посадить молодых конкуренток?

Исторический тупик – он для всех исторический тупик. Земфира времен позднего путинизма не могла остаться похожей на себя раннюю в той же мере, в какой и Россия двадцатых не может быть похожа на Россию 2000 года. Но когда путинский чиновник нынешнего поколения спотыкается об антивоенное высказывание Земфиры, вряд ли он, реагируя на имя, имеет в виду нынешнюю тихую парижанку или предшествовавшую ей подругу Суркова и звезду вечеринок Петербургского экономического форума, нет, история всегда фиксирует наивысшее достижение, и Земфира для власти, как и для нас – символ того давнего подъема, действительно талисман эпохи, и голос того времени, когда все началось.

Не имеет значения, как зовут того чиновника, который вписывает ее сейчас в иноагентский список. Хороший чиновник всегда чувствует актуальную потребность системы, и сегодня она, видимо, в том и заключается, чтобы даже на совсем символическом уровне отказаться от того времени, когда власть и общество совпали в своих настроениях и надеждах, и когда Россия пережила, возможно, последний в своей истории общенациональный подъем, не понимая еще, к чему он ведет. Россия времен альбомов «Земфира» и «Прости меня, моя любовь» – несопоставимо более свободная, честная, живая, настоящая, чем теперь, она максимально не похожа на то, что есть сегодня. По той России можно скучать, но насколько невыносимо помнить, что и Путина нам дала та, именно та, Россия.

И, видимо, системе тоже невыносимо об этом помнить. Ту Россию Путин предал, переделал, испортил. Ему тоже не нравится, что он происходит оттуда – из эпохи «привет, ромашки». Система это чувствует, и тот клерк, который составляет списки врагов, понимает, почему в этих списках должна быть Земфира. Иноагентское клеймо ставят на последнюю допутинскую весну, на то время, когда еще можно было верить и надеяться. Земфира символизирует то время, в этом все дело.