Выстраивая систему подавления, запугивания, подкупа или обмана, диктатура стремится охватить все социальные слои, включая те, которые выглядят как ее опора, и здесь уместно буквальное толкование этого слова – у опоры нет права сказать «нет», у опоры нет голоса, она бессловесна и бесправна. Отношения власти с людьми в диктатуре – неравноправные, абьюзивные, основанные не на диалоге, а на односторонней связи, инструментами которой в равной мере служат и сила, и соблазн, но ни то, ни другое не подразумевает ответа, и права оставаться собой нет даже у самых благополучных лояльных диктатуре людей. Это очень неприятно, практически невыносимо, и неудивительно, что общим делом для всех, живущих в диктатуре, оказывается самообман, оттенки которого – да, понятно, очень разные, но идея одна. Между «мы лучшие в мире» и «падение режима неизбежно» разница не так уж и велика – по крайней мере, если оценивать степень соответствия реальности. И тот, кто убедил себя, что живет в согласии с властью, и тот, кто недоволен и готов протестовать, как бы ни отличались друг от друга, всегда будут вынуждены себя обманывать, чтобы сохранять даже не надежду, а самоуважение, хотя ни для того, ни для другого оснований нет. У общества нет голоса, но можно сделать вид, что он есть – так и веселее будет, и легче.

И если лояльное большинство готово делать вид, что власть и есть его голос и его представитель, то недовольные вынуждены искать или конструировать свою «мы здесь власть», которая позволит смотреть на происходящее не как на уже случившуюся политическую и государственную катастрофу, а как на продолжающийся процесс борьбы, результат которого еще не предопределен. Но не стоит спешить называть эту борьбу имитацией – поддельный драматизм никого бы не тронул, а источником неподдельного всегда будет борьба за само право быть той силой, которую все будут воспринимать как главную альтернативу имеющемуся режиму, хотя весь смысл диктатуры и состоит в безальтернативности, режим на самом деле безальтернативен и именно поэтому обречен – безальтернативность сама по себе есть тупик. Диктатура исключает конкуренцию, и чтобы кто-то действительно начал претендовать на власть, сначала нужен будет катаклизм, который разрушит вообще все, что есть при диктатуре.

Случится ли этот катаклизм – зависит от самой диктатуры и только от нее, и это тоже невыносимо, играть в такую лотерею, полагаясь даже не на судьбу, а на какие-то совсем случайные и необязательные обстоятельства. Эта невыносимость также порождает потребность в имитации и веру в нее – психологически комфортнее ощущать себя стороной противостояния, а не объектом подавления, и видеть в себе сторонника альтернативной политической силы, а не жертву диктатуры. Наверное, это естественные защитные механизмы, и нет смысла разоблачать их; в конце концов, сам по себе психологический комфорт в этих условиях – ценная и дефицитная вещь, то немногое, что позволяет не сломаться под очень сильным государственным гнетом. Люди и в концлагере имеют право выдумывать себе надежду, искать признаки скорого окончания кошмара, строить планы на потом, даже если сами понимают, что они, скорее всего, не сбудутся.

И вопросы здесь не к обществу, а именно к тем, кто оказывается готов ему подыгрывать в поиске иллюзий. Претензия на авангардную роль, попытка конвертировать массовое «против них» в столь же массовое «за нас», вероятно, просто не может не быть аморальной, и даже естественно, что все архетипические носители этой претензии от Ленина до Хомейни оказывались несопоставимо хуже тех царей и шахов, которым они приходили на смену. Тут сбой в самих правилах игры, в идее, что будущую свободу можно спроектировать при диктатуре, заявляя о какой-то силе как об альтернативе ей.

Реальный и единственный оппонент диктатуры – само общество, и претендовать на первенство в оппонировании можно только в ущерб обществу, это та же узурпация, только воспроизведенная в миниатюре в пределах недовольной части общества. В таких условиях речь может идти только о переустройстве политического тупика, а не о выходе из него. Источник же надежды если где-то и искать, то только в непредсказуемости катаклизма – он смешает карты всем, а дальше уже вопрос, кто чего хочет. При этом сама точка на горизонте (неизбежность того, что нынешнее безобразие однажды закончится) сводит докатаклизмную задачу общества к неамбициозному выживанию и сохранению себя, с точки зрения которого любое расходование времени и сил, даже просто эмоциональных, на любую абстрактную политику по своему смыслу, точнее, бессмысленности имеет ту же природу, что и уход добровольцем на войну, потому что какая разница, с кем отождествляет себя человек – с бабкой с красным флагом или с протестными аниматорами, в обоих случаях речь идет о размене собственного интереса на непонятно что, а времена теперь слишком суровы для любого легкомыслия и идеализма (что на самом деле одно и то же).

Если вам выпало жить при диктатуре, учите санскрит, укрепляйте здоровье, золото какое-нибудь покупайте, если есть на что – от диктатуры только в себя и можно уйти. Глаза на происходящее закрывать при этом не нужно, плохие новости лучше не пропускать, но не для того, чтобы самому становиться их героем, а чтобы не забывать, от чего именно ты спасаешься и чего избегаешь.