Телеграм-каналы Z-направленности полны требований найти и наказать убийц Игоря «Берега» Мангушева, и нет более жалкого зрелища, чем люди, воспроизводящие бессмысленный ритуал, в который сами не верят, но понимают, что надо сделать вид, что грозят кулаком, шлют куда-то проклятия и требования, чтобы не так невыносимо было назавтра забыть о постигшей их беде и снова отождествлять себя с той силой, которая их же самих и пожирает. Такой договор, такая сделка – ты отводишь глаза, миришься с тем, что отвратительно и ужасно прежде всего тебе самому, зато – родина, зато – «те» еще хуже, зато – история когда-нибудь рассудит, и какие там еще бывают утешения.

Напрасно говорят, что 24 февраля как-то по-особенному разделило все на до и после. Уж года-то достаточно, чтобы заметить, что никто особенно ведь не сломался и не разочаровался, разделение осталось прежним, и даже по всем признакам действительно роковую и ни с чем не сравнимую веху наша вагонетка пролетела по накатанной колее, не снижая скорости. Кто был за, тот и остался за, кто был против, тот и остался против, готовые ответы на все возможные вопросы были написаны сильно заранее, и их оказывалось достаточно даже в самые сложные моменты – вспомним хотя бы Бучу, – и как-то нет оснований ждать, что инерции не хватит еще на долгое время, но хотя бы в такие моменты, когда кровавый встречный ветер обдувает лицо сильнее обычного – неужели нет повода для сомнений?

Любовь к Отечеству подвергается испытанию именно в периоды кризисов и катаклизмов, это нормально, естественно, но, видимо, доступный нашей исторической памяти прежний опыт любви слишком искажен ошибкой выжившего, а ключевое-то слово здесь – «испытание», которое не подразумевает заранее известного ответа, мол, выдержу, пройду, и даже больше – нет ведь обязанности его выдерживать, сохраняя любовь даже в тот момент, когда Отечество стреляет в затылок очередной своей жертве. Это даже не значит, что надо переставать его любить, но преступления во имя любви – вообще-то известный криминальный жанр, и года достаточно, чтобы даже самый верный патриот сломал себе шею, пытаясь отводить глаза от того, на что смотреть неприятно. Тот образ Отечества, который можно было видеть год назад и любить, погребен теперь под месивом из кровавого мяса и бетонной крошки, вымазан всяческим дерьмом, и вся возможная ныне любовь основана уже не на образе, а на допущении, что где-то там, в глубине, под слоем этого дерьма и крови, еще осталась та Россия, на которую смотреть ладно бы приятно – не страшно. Насколько это допущение верно, можно будет проверить через годы, когда внешний слой остынет и подсохнет, и можно будет начать его отдирать, надеясь, что под ним что-то осталось – а если нет? Такой хорошо знакомый по репортажам и кино о всяких бедствиях и катастрофах сюжет, когда в первый день спасатели еще прислушиваются к шорохам из-под обломков, но уж через год-то – уже ведь и не слушают, мрачно разбирают завалы, давно понимая, что́ обнаружат под ними.

И нет, мы не пишем ужастик, чтобы пощекотать нервы, и не пугаем тебя, патриот, тем, что под обломками ты найдешь некрасивый полусгнивший труп, да и пугать трупами в наше время – дело заведомо бессмысленное, война производит их в избытке каждый день, и их давно никто не боится. Нет, патриот, тут существеннее, что под слоем дерьма и крови и под осколками битого бетона ты найдешь свою любовь к Отечеству, ставшую топливом для убивающей машины. Найдешь свои надежды и иллюзии, да и страхи, наверное, тоже. И конкретно тебе, наверное, нужно будет пристальнее рассмотреть именно их, а не трупы, потому что да, привычка к трупам – с какого-то момента это тоже часть твоей любви, и бояться их поздно.

Понятно, что если бы в начале этой любви кто-нибудь честно бы сказал, что к куполам, березкам и Пушкину пакетом идет кувалда, многие бы крепко задумались, а другие многие даже и согласились бы, полагая, что кувалда в надежных руках – инструмент совсем не страшный и даже полезный. Да и теперь, когда кувалда уже в крови, и руки, которые ее держат, сами по себе страшные, корявые, татуированные, один вздохнет, что деваться уже некуда, а другой еще и разозлится на зудящего откуда-то сбоку неприятного резонера, который скажет «я же говорил». На самом деле и «некуда деваться», и злость на резонера – это уже шаг в правильную сторону от той любви, которая привела к кувалде, и следующий шаг дастся легче, потому что и абсолютного «некуда» не бывает – на самом деле всегда есть куда отползти, и резонер – да кто он тебе вообще, чтобы что-то о нем думать.

Это, наверное, вообще отдельный разговор, потому что слишком удобно в каждый конкретный момент соотносить свой собственный ад с чьим-то чужим. Видеть что-то неприемлемое – на Западе, или у украинцев, или у наших тех, кого по старинке называют либералами, – но самый неприятный для нашего человека собирательный образ либерального гея-бандеровца уже не справляется с тем, чтобы выгодно оттенить то, что осталось в Отечестве. Он ведь и кувалду едва ли удержит в руках, этот собирательный образ, да и вообще – приглядеться к нему, ну и чем он страшнее любого из тех, кто в этом году стал лицом России в украинской войне?

Может быть, с этого и стоит начать – уже ведь оглядываться на самом деле не на кого. Нет такого американца, украинца или либерала, который, даже если бы он действительно был реальной альтернативой пригожинцу или кадыровцу, был бы чем-то заведомо его хуже, страшнее, неприемлемее. Можно перебрать все хорошие новости, которые российская власть в этом году преподносила лояльной аудитории – присоединение регионов, восстановление памятников Ленину, колоссальный успех «Чебурашки» в кинопрокате, да что угодно, по верхней планке позитива – есть ли среди этих хороших новостей хоть одна, про которую можно бы было сказать, что во имя ее не жалко гробить страну и убивать людей? Хорошие новости, впрочем, никто уже никуда и не тащит, чаще военная риторика основана на чем-то совсем абстрактном – Запад, геополитика, славная история, – что ж, поищите и в этом абстрактном хоть одно слово, которое оправдывало бы хоть одну смерть и хоть один разрушенный дом. Раз уж Мангушев в эти дни на слуху, давайте с ним: «Игорь Мангушев отдал свою жизнь во имя великой истории», – так, да? Нравится?

Если так вышло, что для любящих Отечество людей 24 февраля не стало точкой слома, если время, в котором можно жить, ни о чем сверх меры не переживая, так затянулось, то, может быть, стоит отнестись к этой затянутости как к подарку судьбы (как бы это ни звучало) – именно сейчас, когда еще небо не упало на землю, и над душой не встал какой-нибудь неприятный надсмотрщик с глазами и повадкой мента, требующий покаяния и коллективной ответственности – именно сейчас еще не поздно отделить любовь к Отечеству от лояльности войне; здесь нет дедлайнов и сроков, и нет той инстанции, которая осудит тебя за то, что, скажем, до убийства Мангушева (или до любой другой даты, любой другой точки) ты не возражал против того, что делает Путин, одобрял войну или просто считал, что раз уж ввязались, проиграть будет еще хуже, да мало ли что – вот прямо сейчас, имея в распоряжении весь опыт этого года, рассмотреть его внимательно и увидеть, что в нем нет ничего, что оправдывало бы соучастие. Год ужаса, год безысходности, год ада – в нем нет пространства для энтузиазма, но мы видим, сколько людей его еще сохраняют, и разгадка тут одна – самообман и готовность отводить глаза.

Давно нет повода чего-то ждать от давно сложившегося антипутинского меньшинства, на автомате ставшего антивоенным, но не утратившего своих самых одиозных черт – ну и ладно, что о них говорить-то вообще. В большой реальной драме сегодня участвуют именно те, кто любит Отечество и кого эта любовь привела в пригожинско-кадыровско-симоньяновский тупик. Однажды из него все равно придется выходить, и на выходе будет давка, но пока ее нет – есть возможность осмотреться, ужаснуться, сказать, пусть и тихо, свое «нет» и дальше смотреть, во что это «нет» может обернуться – в протест, в отъезд, в молчаливое неучастие. Нет никого, кто имел бы право требовать от других подвига (и если кто потребует, пусть сам с порога идет к черту), но разве это подвиг – перестать поддерживать и одобрять чужие преступления, перестать прятать глаза, когда преступление оказывается чрезмерным даже по «их» меркам, оставить Путина и его людей наедине с тем, что они натворили. Отечество всегда заслуживает любви, но равнять любовь с соучастием – подлый обман. Патриотизм сегодня – быть против войны и против Путина, других его форм уже не осталось.