Каким бы ни было послевоенное будущее России, в одиночку его она строить не будет. Даже иранско-каэндээровский вариант, кажущийся теперь крайне вероятным, может быть основан только на готовности Запада сосуществовать с изоляционистской диктатурой, которая, допустим, ни на кого вовне не нападает, торгует нефтью и газом, а что там внутри творится – до этого никому нет дела, и так лет на пятьдесят вперед. Противоположный сценарий – допустим, и после войны сохраняется нынешняя относительная бескомпромиссность с санкциями и неготовностью возвращаться к прежней терпимости, Путина додавливают, режим рушится, а с ним и государство, ну и дальше что-нибудь такое, чем пугает сегодня Путин и на что надеются радикальные его оппоненты – независимость каких-то регионов, денуклеаризация, де-что-нибудь-еще-зация – и дальше десятилетия трудной жизни на обочине мира. Из промежуточных сценариев – когда кто-то более умеренный сменяет Путина и проводит мягкую либерализацию оттепельного типа, налаживая отношения с тем же Западом и встречая в чем-то его поддержку, в чем-то – ту же бескомпромиссность (скажем, по крымскому вопросу), но в любом случае последнее слово будет опять же не за Москвой.

В какой бы роли ни оказался западный контрагент в российском завтра – грозящий ракетами из-под Киева натовский генерал, или чиновник МВФ, увязывающий очередной кредит Москве с какой-нибудь реструктуризацией угольной отрасли, – он, этот незнакомый пока герой, будет важнейшим действующим лицом российской реальности. Путину ли, анти-Путину ли, конфликтовать ли, слушаться ли, но в любом случае взаимодействовать с ним, находясь на более слабых, чем у него, позициях.

Строго говоря, так ведь всегда было, другое дело, что на каждом историческом витке поводов говорить о зависимости Москвы от Запада, в общем, не было – каждый раз, даже в девяностые (когда кредиты МВФ отдельно, а ядерный статус и положение региональной державы на постсоветском пространстве – отдельно), зависимость смягчалась чем-то еще – союзничеством во Второй мировой войне при Сталине, ядерным паритетом при Хрущеве, Брежневе и Горбачеве, «борьбой с терроризмом» при раннем Путине, и вот чем отличается наше вероятное будущее – видимо, тем, что даже формальных признаков, которые позволят разговаривать с внешним миром плюс-минус на равных, у Москвы не будет, украинская война уже ослабила ее позиции до исторического рекорда, и если даже нынешний Путин разговаривает с Западом все более жалобным тоном, то откуда взяться уверенным ноткам в голосах будущих российских лидеров, которым предстоит разгребать оставленные Путиным завалы?

Неизбежная слабость на грани зависимости – но и консенсусное понимание, что это ненормально. Память, в том числе выдуманная задним числом, о прошлом величии, поиски признаков величия в том, что останется, и обида на тех, кто готов смотреть на нас как на бессловесную периферию. Допустим, будущего реванша и новой войны это не гарантирует, но даже при самых мирных перспективах сосуществования – очевидно, что и самая лояльная Западу российская власть (как тот же Путин в начале нулевых) будет заинтересована в том, чтобы зависимости было меньше, степеней свободы больше. Свободы – для российского государства, не для общества, но и общество несложно будет убедить в том, что в суверенитете (вряд ли заезженное при Путине слово перестанет быть актуальным) нуждается и оно, и что корень многих проблем именно в том, что слишком многое в российской как минимум экономике привязано к позиции и поведению Запада.

И вряд ли в этом смысле возможна какая-то принципиальная разница между неопутинистами у власти и какими-нибудь глубоко прозападными их сменщиками – в суверенитете будут одинаково заинтересованы и те, и другие, и не сказать ведь, что он может быть чем-то совершенно недостижимым. Стремление к цели в сочетании с общественным консенсусом и, что тоже вероятнее всего, равнодушием Запада, позволит добиться многого, ну и при удачном для Москвы стечении обстоятельств лет через тридцать опять, наверное, идти брать Киев, ну или Грозный, или Новосибирск – в зависимости от того, как к тому времени будет устроена географическая карта. Нет, по крайней мере, ничего, что внушало бы надежду на то, что российское движение по кругу может быть как-то нарушено вследствие даже серьезного исторического катаклизма, это как в истории про бородатого мужчину, похожего на Маркса – бороду-то сбрить можно, а умище куда девать. Возможно, с нашим умищем нам только по кругу и двигаться, сворачивать некуда.

Чтобы свернуть, нужно, наверное, отрефлексировать в том числе и путинский опыт, который в любом случае ценный – на старте хотели, чтобы экономика не зависела от МВФ, а политика от госдепа, к концу получили репрессии, цензуру и войну, но кто понимает, что из этого должно следовать, кто готов сформулировать это, условно – чтобы не было войны и террора, надо отказаться от складывавшегося веками представления о государстве и его роли в мире? Где кончается независимость и начинается изоляция, но и наоборот – где грань между открытостью и той зависимостью, которая (в каком-нибудь латиноамериканском формате из ХХ века) тоже не гарантирует обществу ничего хорошего, а плохое – очень даже.

Слово «суверенитет» само по себе содержит манипуляцию – понятно, что говоря о нем, Путин имел в виду собственное всевластие и независимость не столько от тех, кого он называл уважаемыми партнерами, сколько от общества, но даже с поправкой на эту манипуляцию – как противопоставить свободу суверенитету, и можно ли в наших условиях добиться и того, и другого. Вопрос остается без ответа и кажется неразрешимым, но, скорее всего, именно потому, что война не закончилась, Путин и его государство на месте, и есть иллюзия не пройденных пока исторических развилок. Но когда придет время отвечать на этот вопрос, лучше быть готовыми к нему.