Прощаться с плохим годом – все умеют. «Хорошо, что он закончился», «уходи и не возвращайся» и все такое. С 2022-м так не поговоришь, заканчиваться он не хочет и уходить не собирается. Стоит на сцене, как Сталин в финале пьесы «Дальше, дальше, дальше» – очень хочется, чтобы ушел, но нет, он остается.

Не ищите слова, чтобы проститься с ним или проклясть его. Он вас не слышит, он прошелся по вам, не глядя вниз, ему нет до вас дела, он с первых минут в истории, он нравится себе – грозный, страшный, бескомпромиссный. Год, не похожий ни на один из тех, который был у ныне живущих, даже у глубоких стариков, и хотя, споря с ним, можно выкрикивать какие-то более страшные цифры – сорок первый, пятьдесят второй, тридцать седьмой, да даже и девяносто первый, – две тысячи двадцать второй и из этого ряда вываливается, вызывая почему-то более сильные чувства даже рядом с более кровавым, более унылым или более безвыходным. Омерзительность двадцать второго – в интонации, в выражении лица, в голосе, в самодовольстве. В сочетании военного дерьма и крови с невозмутимостью потерявших человеческое и c торжеством вечно правых. В невозможности оказаться частью какого угодно «мы», не жертвуя чем-нибудь жизненно важным в себе. Когда-то невыносимым казалось безвременье, несочетаемость реальности с историей, пустота слов и чем еще было принято быть недовольным – что ж, преодолели пустоту, и не осталось теперь слов, не подкрепленных кровью, и если когда-то так говорили о свободе, то теперь только о жизни – это она начинается там, где заканчивается чужая, и слишком близок край траншеи, в которую закапываются мертвые тела, а максимальным и единственно возможным счастьем по итогам года осталось вот это – не упасть в траншею самому, и не встать над нею с окровавленной лопатой, ну или, давайте уж в праздник погрязнем в метафорах, с мегафоном, из которого или «воюй», или «сдавайся», или что угодно – сам по себе мегафон в руках и уверенный голос теперь кажется признаком мерзавца.

Смеялись над американским политработником, провозгласившим конец истории – выдал желаемое за действительное, захотел успокоиться, нет уж, история не позволит. Она действительно не позволила, но чему тут радоваться. Продолжение истории – заведомая беда, а мечта – это именно конец истории. Чтобы она действительно закончилась, чтобы больше не врывалась в жизнь человека, чтобы история – это только учебник, памятник, музей, киносценарий, но никогда не жизнь. Каким бы несправедливым или тоскливым ни казалось мироустройство, оно всегда будет лучше ситуации слома, в которой шанс оказаться бенефициаром настолько ниже вероятности быть жертвой, что лучше всерьез не думать о том шансе, к черту историю, она всегда враг человека, и держаться от нее следует всегда как можно дальше. Исторический опыт не дает поводов для гордости, за ним только подорванное здоровье и сломанная психика, досрочная смерть и бессмысленность жизни, и если сил противостоять истории у человека, наверное, нет, то уж уклониться от нее – долг, а счастьем будет не видеть себя в кадрах хроники; да, триумфальной тоже, но оно того стоит, если и в трагическую ты не попал. Бояться – нормально, бежать нормально, плохо – внушать себе, что история с тобой заодно, и что вы вместе сейчас наделаете дел. Дел наделает она сама, ты ей не нужен, то есть нужен, но только как расходный материал и никогда – как союзник или друг. Если кому-то удастся за руку или за шиворот оттащить от истории хотя бы тех, кто дорог, это будет уже большим и серьезным благородным поступком, пусть и не впечатляющим с точки зрения масштабности, но ведь и впечатлять теперь некого.

Может быть, самая дурная привычка – держаться за довоенное жизненное устройство, за людей, давно съеденных войной, за прежние иерархии, направления, желания. Говорят, в этом должен быть какой-то успокаивающий эффект, но нет, отрицание не успокаивает, и по-настоящему спокоен именно тот, кто понял, что закончилось вообще все, и оглядываться не на что. Прежние привычки предполагают взгляд вперед, но это – если только вам что-то видно. Конечно, смотреть в будущее без оптимизма – привычная и давняя поза, удобная хотя бы в том смысле, что любые хорошие новости в сочетании с заниженными ожиданиями дадут больше радости, чем если бы ты ждал чего-то очень хорошего, а просто хорошее разочаровало бы. Сейчас о будущем разумнее думать так, что оно уже наступило, вот в этом году, в феврале, то есть главное – просто не ждать его наступления и не готовиться жить по окончании нынешнего катаклизма. Если катаклизм длится какое-то ощутимое количество времени (не как взрыв или землетрясение, когда раз, и все, дальше только разбор завалов), то он сам становится жизнью, к которой и нужно относиться как к жизни и жить ее, стараясь помнить о нормальности и соотносить с ней каждый проживаемый ныне день, чтобы ни отчаяние, ни азарт не столкнули туда, где добро и зло подменены цветами флага или шеврона, правду придумывают уполномоченные кем-то люди, а моральная правота или неправота размазана по неопределенному кругу лиц, к которому причисляют не глядя и часто заочно. Остаться в собственных границах, защитить их даже от правоты, если она чужая, и слышать собственный голос хоть в тишине, хоть в окружающем шуме, видеть себя даже в те моменты, когда логика происходящего заставляет оперировать масштабными панорамами и статистическими данными; потеряться в них – это не доблесть, это несчастье, избежать которого важнее, чем чувствовать себя частью какого угодно «мы», а все соблазны коллективной правоты не более чем упаковка для коллективной ответственности, от которой даже если не укрыться, но ведь и рваться к ней не стоит. В военное время в категориях побед и поражений логичнее рассуждать только о воюющих сторонах, но стоит помнить, что и победа может быть персонально над тобой, и поражение персонально твоим, и чтобы не проиграть, не нужно играть – возможно, это скучно, но нескучная у нас сама реальность, и кто пожелает, чтобы она стала еще интереснее?