Войне конца не видно, но календарь располагает к подведению предварительных ее итогов, а набранного за военные месяцы опыта и наблюдений достаточно, чтобы хотя бы приблизительно оценить, по крайней мере, необратимые перемены, случившиеся с Россией за это время. Наверняка эти выводы безнадежно устареют к тому моменту, когда война закончится, но тем интереснее записать их сейчас.

Власть. Начиная с «того самого» заседания Совбеза 21 февраля важнейшей публичной миссией Владимира Путина в его отношениях с высшей российской номенклатурой остается вовлечение всех ее членов в систему круговой поруки, основанной на соучастии. Принципиально новой эту систему не назовешь, равное распределение ответственности («И за все, что мы делаем, отвечаем тоже вместе») было основой внутриэлитной гармонии на протяжении обоих путинских десятилетий, но когда речь шла о коррупционном обогащении, электоральных манипуляциях или, скажем, о пенсионной реформе, это не производило впечатления «греха на душу» ни на самих соучастников, ни на общество; все этически и юридически спорные действия власти укладывались в рамки общественного договора и не сотрясали никаких устоев. Общество никогда всерьез не предполагало, что власть может смениться в результате выборов, или что чиновники могут жить на одну зарплату, или что гражданину от государства стоит ждать каких-то гарантий на старость. Ставка никогда не была выше, чем жизнь, и впервые изменил это именно февраль 2022-го.

За путинские двадцать лет в России за пределами престарелого высшего эшелона сменилось целое поколение номенклатурщиков. Немолодой банкир, которого в эти новогодние дни принимает у себя Путин – это уже сын человека, который когда-то у того же Путина работал премьер-министром. Нынешние сорока-пятидесятилетние высшие чиновники – люди, двигавшиеся к своим целям по головам конкурентов, а не по костям соотечественников, и целью их движения всегда было богатство и статус, а вовсе не штабная землянка на бахмутском направлении. Путин увел на войну тех, кто никогда о ней всерьез не думал, и то, что им сейчас некуда бежать, осталось теперь единственным консолидирующим фактором, обеспечивающим принципиально новую систему отношений внутри властного сословия, и принципиально новый его качественный состав – раньше человек мог стремиться в министры, чтобы стать богатым, теперь в министры можно стремиться, только если ты хочешь убивать, ну или, говоря мягче, если считаешь допустимыми все новые свойства власти, связанные с военными и репрессивными делами, и поскольку нельзя исключать, что путинская власть продлится еще ощутимо долго, легко представить себе следующее поколение российской номенклатуры как уже такое сборище натуральных маньяков, людоедов и извращенцев. Любые уместные прежде поиски нормальных людей среди них заведомо обречены.

Общественный раскол. Говоря о нем, мы исторически имеем в виду частью естественное, частью сконструированное противостояние между условно прогрессистским протестным меньшинством и консервативно-лояльными всеми остальными. Военный год фактически исключил прежнее меньшинство из общества; в довоенной путинской России люди, которых было принято называть либералами (и среди которых хватало и совсем не либералов – там были и неоельцинисты, и леваки, и в целом аполитичная интеллигенция, жившая в размытых неошестидесятнических старомодных координатах), были важнейшей частью общественного ландшафта, иногда легальным его украшением, иногда – показательной мишенью для государственного давления. Теперь вместо того ландшафта – выжженная равнина. Массовая эмиграция в сочетании с новыми репрессивными мерами сделали свое дело, и власть может теперь не опасаться, что какой-то очередной ее шаг раскритикуют по «Эху Москвы».

Но удивительное дело – общество так и осталось разделенным на две неравные части, и прежнее тихое большинство, которое голосует на всех выборах за начальство, а в соцопросах всегда отвечает «да», никуда не делось и едва ли изменилось, разве что, описывая это большинство, теперь можно говорить не о выборах и не об опросах, а о мобилизации – сами не рвутся на призывные пункты, но и не уклоняются, если забрали, едут на фронт и воюют; как и у номенклатуры, ставка впервые стала больше, чем жизнь, но деться уже некуда.

А активное меньшинство теперь – провоенное и пропутинское. Люди с Z-стикерами на машинах, аудитория военкоров, собиратели денег для фронта, добровольно едущие на фронт инициативники. Как и либералы в прошлой жизни, они чувствуют себя выразителями воли народа, но реальный народ им не нравится именно в силу несоответствия их представлению об идеале. Представить себе в послевоенной России драку с поножовщиной между Z-ветераном и отсиживавшимся в тылу обывателем (пусть даже обыватель и сам всю жизнь был патриотом с георгиевскими ленточками) гораздо проще, чем романтическую встречу уехавших (кто сказал, что они вообще когда-нибудь вернутся?) с оставшимися. Линии будущего общественного раскола проходят внутри границ уже нынешнего общества, того, в котором нет прежних либералов.

Ценности. Сбылись все довоенные алармистские опасения по поводу злоумышленности государственного победного культа – да, может быть, вначале, пересобирая Девятое мая как ключевую конструкцию народного единства, власть ничего такого не имела в виду, но нынешняя война зафиксировала поклонение той войне именно в виде изуверского культа, оправдывающего любое насилие в наше время. Сейчас уже, кажется, невозможно праздновать День победы, не будучи лояльным Путину и его войне, и даже «Прокляты и убиты» или воспоминания Николая Никулина читаются теперь не как свидетельства чудовищности войны, а как ее оправдание – хотя бы потому, что ни одна из очевидных ныне исторических параллелей (бессмысленные многомесячные бои за никому не нужные города типа Бахмута, расходование солдатских жизней вообще без оглядки на их ценность, лицемерие политруков и командования) не срабатывает как бесспорный антивоенный аргумент. Разговор о Великой отечественной войне окончен, финальные точки в нем расставлены войной путинской. Власть настаивает, что это одинаковые войны, и стоит ей поверить с тем только уточнением, что весь позор и ужас происходящего теперь приходится распространить и на 1941-45 гг. Основой народного единства девятое мая быть перестает, и то, что других основ в принципе нет, открывает самые безрадостные перспективы для любого нового взгляда на отечественную историю – если, конечно, после всего кто-нибудь захочет оглядываться на предыдущее тысячелетие, и если новой объединяющей идеей не станет бежать от общего прошлого да хоть бы и в разные стороны.

Что-то похожее происходит с официальной многонациональ-ностью, несостоятельность которой и раньше не вызывала сомнений, а теперь она дает о себе знать и в особом статусе чеченских формирований на фронте, и в спорах «про бурятов», и в тыловых сюжетах наподобие провозглашения татарского президента «раисом» – стало в какой-то момент общим местом говорить о минах замедленного действия, заложенных большевиками в национальной политике, теперь есть возможность увидеть, как эти мины расставляются в реальном времени. Все надежды на то, что Российская Федерация сможет стать полноценным Отечеством для русских, остались в довоенных временах, одиннадцать военных месяцев (а сколько их впереди) оставили достаточно свидетельств тому, что русские для этого государства – не более чем расходный материал, и единственная форма сбережения народа, доступная самому народу – бежать на Верхний Ларс при первом намеке на возможное соприкосновение с государством. И, наверное, на Верхнем же Ларсе история народа и заканчивается, потому что успешного диаспорального опыта у нас не было никогда, все попытки унести Россию с собой заканчивались неудачей, а тот наш вопреки мифу о соборности индивидуализм, который не раз спасал многих от государственных и не только гадостей, ведет не к цели, а а от опасности – и, значит, бессмысленны и разговоры о чем бы то ни было объединяющем в обозримой перспективе. Распад народа – пожалуй, вот главный и уже достигнутый итог военного катаклизма. Все остальное следует (точнее – не следует, потому что нет поводов ждать ничего хорошего) именно из этого уже свершившегося факта.