Очередной день рождения Сталина – очередной дежурный повод поговорить о нем, и вдруг замечаешь, что впервые за десятилетия разговор не клеится, вечнозеленая тема завяла, исчез предмет спора. Все прежние модели разговора о Сталине – оправдание, ниспровержение, что-то компромиссное про неоднозначную фигуру, – вдруг устарели и выпали из актуального языка. Сталин был всегда, а теперь его нет, исчез.

Когда-то (при Брежневе, при Путине и даже немного при раннем Горбачеве) ждали его государственной реабилитации, но теперь – даже если вдруг Путин соберет специальное торжественное собрание и объявит, что на Красной площади будет поставлен памятник, Волгограду вернут имя, а высшей наградой вместо Андрея Первозванного станет орден Сталина, – это только формально будет сенсацией, на самом же деле – ну, очередной и не самый жуткий на фоне всего остального эпизод государственного безумия, не очень-то и интересный; для «Путина мирного времени» декларация о ресталинизации была бы принципиально поворотным шагом, сменой курса, теперь же, когда курс и так уже сменился, риторическая и символическая составляющая, имевшая значение в мирное время, осталась необязательным бубнежом в добавление к военным действиям и внутрироссийскому террору (мобилизация – акт террора, разумеется). Своим поворотом к сталинизму Путин мог шокировать тех, кто чего-то от него ждал и на что-то рассчитывал, теперь же – остались ли вообще такие люди? Окровавленный ножик в руке оратора впечатляет сильнее, чем любые его речи, и это повод заодно понять, чем были для современников идеологические эксперименты самого Сталина, и в какой мере человек, заклинавший в сорок первом году «мужественный образ великих предков», на самом деле переставал быть Сталиным тридцать седьмого или двадцать девятого года – не переставал же, так и оставался чудовищем, и если кто-то тогда или после мог купиться на произносимые им слова, уж нам-то десятилетия спустя видно, до какой степени они ничего не значили.

Потеряла значение и народная реабилитация – та, которая начиналась на контрасте с Хрущевым и прежде всего Брежневым, когда тоска по порядку конвертировалась в портреты на кабинах дальнобойщиков и черно-белые календарики на фотобумаге, которыми торговали в электричках глухонемые коробейники. Эта форма фронды пережила свое время, застали ее и мы в эпоху сталинобусов и попаданческой литературы, и в принципе даже сейчас, в эту войну, если завести разговор о недосягаемом государственном идеале, когда условного Шойгу давно бы уже расстреляли за провалы на фронте, нетрудно будет найти благодарного слушателя, да и находят – но в аудитории уже не повиснет напряженная тишина, ссылка на Сталинa звучит естественно в общелюдоедском контексте, и даже сам Путин вполне уже может сказать, что Сталина на вас нет, и это тоже не нарушит сложившейся атмосферы, потому что мечта о Сталине впервые за все постсталинское время перестала быть фрондой, она ушла в зону консенсуса между властью и лояльной частью общества и заняла свое место в общей картине мира.

Семьдесят лет Сталин оторвавшейся пушкой скакал по палубе российского корабля, не давая никому покоя, а теперь пушка стреляет по Киеву и вообще никак не выделяется из остального арсенала. Вся прежняя недосказанность исчезла. Когда-то Сталин был фигурой умолчания в отношениях между властью и интеллигенцией; в 1965 году ходили слухи о реабилитации, и было коллективное письмо Брежневу с подписями Чуковского, Эренбурга и прочих с требованием этого не допустить – Брежнев требование выполнил. В 1965 году, думая о реабилитации Сталина, власть должна была иметь в виду, что это поссорит ее с Чуковским. В 2005-м – что это поссорит ее с Чулпан Хаматовой или Венедиктовым. Сейчас, когда сама ниша Чуковского или Хаматовой пуста, оказалось, что именно потенциальный конфликт и создавал напряжение, а когда нет того субъекта, который может обидеться, исчезает и сама проблема – хоть реабилитируй, хоть не реабилитируй, все останутся при своем, ничего не изменится, а раз так, то и думать не о чем, уже не интересно. Сталин перестал быть источником сильных чувств, перестал быть лакмусовой бумажкой, позволяющей моментально определить систему ценностей испытуемого – путинская война создала множество гораздо более точных индикаторов и тестов на людоедство, Сталин морально устарел 24 февраля, и это уже навсегда.

Спорная фигура перестала быть спорной. Сталинизм, будучи помещенным в новый военный контекст, перестал быть тем сталинизмом, который пугал одних и вдохновлял других – теперь он не более чем второстепенная деталь, которую еще надо поискать в тени Путина, Пригожина, Кадырова и прочих. Всегда был центром композиции, а теперь сливается с пейзажем или уже растворился, исчез, сгинул. До нынешней войны любое переосмысление отечественной истории должно было начинаться с него, теперь он не нужен ни тем, кто привык быть сталинистами, ни тем, кто привык отстраиваться от сталинизма в своем представлении о российском прошлом.

Когда его вытаскивали из мавзолея и хоронили у кремлевской стены, в кругах, которые потом станет принято называть «русской партией», родится апокрифическое объяснение – неотпетый Ленин так и остался непогребенным, а Сталин, которого в 1953 году поминали во всех церквах СССР, все-таки сумел преодолеть проклятие и лечь в землю. Может быть, и сейчас мы присутствуем при завершении того процесса, и выдуманная сталинистами девяностых формула про ветер истории, который развеет мусор с могилы, наконец-то сработала – вся окружавшая имя Сталина национал-большевистская мерзость сгнивает вместе с Российской Федерацией, и в историю уходит не тот исполин, о котором спорили когда-то, а неинтересное ничтожество, грузинский бандит, недоучившийся семинарист, дутая и крайне переоцененная фигура, не заслуживающая на самом деле тех слов, которые о нем были сказаны в разное время. Сталина похоронил Путин, теперь ему быть главной неоднозначной фигурой, но уже в совсем карикатурной и фарсовой форме.