На сцене Колонного зала ему торжественно вручают партбилет ЛДПР, и каким бы хитрым и проницательным он ни был, что он сейчас чувствует, что вообще понимает? Для людей его типа политики и, скорее всего, публичные люди вообще – по умолчанию клоуны в самом нехорошем, укорененном в отечественной криминально-этической традиции значении этого слова, а тут ему кто-то сказал стать клоуном самому, и, видимо, не та была ситуация, чтобы выбирать, чтобы ответить, что нет, мол, предпочту непубличность. Может, клоунская карьера (как ранее и у Лугового, и отчасти у «Петрова и Боширова») – такое наказание за то, что когда-то попался в ловушку, заставил за себя хлопотать, доставил значительные неудобства самым серьезным людям, и за это теперь вступай в клоунскую партию, сиди до скончания века в Госдуме, вноси законопроекты, выступай – делай все, что ты на самом деле не любишь. Вот тебе твоя почти однофамилица с похожим американским опытом, парой будете ходить, все будут смеяться – Бут и Бутина, Пат и Паташон, – тоже, наверное, неприятно, но с другой стороны, и не тюрьма ведь, правда же?

Зато для общества герой. В самом общем виде – наш человек, которого много лет американцы зачем-то удерживали в тюрьме, и тут весь набор понятных ассоциаций – понятно, кто враг, понятно, за кого болеем, понятно, что когда «мальчик, водочки, мы домой летим», это хэппи-энд, но любые детали здесь во вред. Герой – что-то делал героическое? Выполнял важные правительственные поручения, продавал все-таки оружие? Сам-то говорит, что только возил, но не продавал и не покупал; допустим, здесь тот же принцип, что с нашим классическим «их там нет», когда помимо правды всеобщим знанием будет нецелесообразность произносить правду вслух – но даже имея в виду, что поставлял какие-нибудь автоматы и гранатометы колумбийским повстанцам и кому там еще, трудно объяснить, почему это может считаться подвигом, а если действительно сам не торговал – значит, остались в тени настоящие продавцы, которые его, видимо, из тюрьмы и вытаскивали? Если бы перед российскими официальными лицами стояла задача сложить из этих осколков красивую героическую историю, то им было бы, наверное, непросто, но тут уже вмешивается особенность нашего времени, не привязанная ни к какому Буту – красивая история и вообще связное повествование никому на самом деле не нужны, подробности можно не то чтобы утаивать, но они не нужны в принципе никому, и логика не нужна, и вообще ничего не нужно. Даже гротескные жалобы на тюремное питание (издевались, не давали соевого молока!), напрашивающиеся на очевидное сравнение с российскими тюрьмами – раньше бы такое звучало как совсем уж бесстыдство, а теперь – ну, рассказывает что-то, да и пусть рассказывает, пожмешь плечами, пройдешь мимо.

Буту в этом смысле повезло, конец 2022 года – самое подходящее время, чтобы любые вопросы звучали максимально неуместно, в том числе и к самому времени, черт его знает, что здесь существеннее – что это десятый месяц войны или что просто начало двадцатых, большой когнитивный сбой, вызванный множеством обстоятельств последних лет, от общей деградации режима и общества до конкретных катаклизмов вроде многих, как считается, надломившей ковидной пандемии. Что-то сильно изменилось в восприятии происходящего, и беда даже не в том, что первичной в любой ситуации стала теперь рефлекторная эмоция, без эмоций тоже не жизнь. Но все остальное куда-то делось, и каждый раз нелепее всего начинают выглядеть именно те, кто зачем-то пытается что-то сформулировать или объяснить. Этот сбой уравнял и Путина, много месяцев безуспешно пытающегося назвать цели войны, и тех же самых людей с «Дождя» и вокруг него, окончательно запутавшихся в координатах сочувствия и соучастия, и тех, кто за, и тех, кто против, и тех, кому все равно. Неприятными шизоидами выглядят сейчас и обличители «договорняков» с провоенной стороны, и энтузиасты коллективной ответственности с антивоенной, и много кто еще – собственно, любая сформулированная конкретика сама по себе производит самое отталкивающее впечатление, и исключений, возможно, уже и нет. Самым приемлемым способом коммуникации стала вдруг пелевинская «командирская зарука», про которую сам ее дающий не понимает, что она значит, но исходит из того, что она понятна аудитории, и даже если это не так, сама аудитория ни единым вздохом не дает заподозрить, что ей что-то неясно. В дураках оказались и те, кто задает вопросы, и те, кто пытается ответить на них, это касается любой заметной темы последних месяцев; идеальный разговор о происходящем – взаимное понимающее молчание, которому достаточно вздохов и междометий, а любое слово только все портит. Это не метафора, а конкретное наблюдение – к концу этого года речи стали более бессвязны, формулировки более размыты, в порядке вещей теперь ситуация, когда герой новостного сюжета расплакался, возможно, потому, что плакать сейчас проще, чем говорить что-то, понятное другим и тебе самому. Необъяснимое фетишизирование злободневной поэзии сначала сторонниками войны, потом и ее критиками – здесь, видимо, та же зависимость, когда на обычном человеческом языке ничего не получается, а если нагромоздить рифмованных образов, то вроде и ничего, как будто все, как у людей. Но реальной поэзией этого времени, той изобретенной заново речью, которая адекватна происходящему вокруг, оказывается бессвязная брань Евгения Пригожина, который сам ли, с помощью ли наемных (гениальных) райтеров сделал главное коммуникативное открытие, доказав преимущества бы́чки над всеми остальными способами формулировать и разговаривать.

Декабрь 2022 года оказался идеальным временем для возвращения Бута именно потому, что именно теперь такой человек не кажется на общем фоне пришельцем откуда-то из джунглей, тюрьмы или даркнета – может быть, потому его раньше и не возвращали, что в довоенной России он выглядел бы странно, был бы лишним, а сейчас – уже такой, как все, то есть наоборот, сейчас уже все – как он.