Осенью 1969 года в трех номерах журнала «Октябрь» вышел роман его главного редактора Всеволода Кочетова «Чего же ты хочешь?». Жанр — то ли детектив, то ли плутовской роман, то ли роман-путешествие, но в любом случае нечто крайне необычное для советской литературы конца шестидесятых. Сюжет: западная делегация приезжает в СССР под видом исследователей древнерусского искусства, но в действительности у них шпионская миссия, причем не классическая (сфотографировать или, скажем, взорвать какой-нибудь секретный оборонный объект), а такая постиндустриальная, почти фантастическая: в романе Кочетова четверка шпионов — немец-бывший эсэсовец, русский эмигрант, выдающий себя за итальянца, американка-проститутка и американский же спецназовец, — должны погрузиться в московскую интеллигентную среду и внушить ей какие-то совсем недопустимые с советской точки зрения идейные и поведенческие паттерны, чтобы с их помощью уничтожить Советский Союз.

Тремя годами ранее роман с похожим сюжетом опубликовал журнал «Москва» — в нем с загадочной миссией советскую столицу посетил сам сатана в сопровождении свиты, но сатанинская миссия была более скромной — воссоединить двух разлученных любовников, писателя и номенклатурную барыню, и обеспечить им вечный покой. Но что роднит два романа — и там, и там появление пришельцев было только поводом для безжалостного и как бы со стороны препарирования советского общества, и даже выводы, к которым пришли обе делегации, примерно совпадали — здесь все прогнило, ничего хорошего не будет, исправить невозможно. Обе делегации покидали Москву если не как проигравшие, то, по крайней мере, ничего не изменившие. Оба романа взорвали хилое советское общественное мнение, оба были прочитаны буквально всеми, и вместе с первым рассказом Солженицына именно эти три текста составили первую тройку советской литературы шестидесятых (а четвертого места, наверное, просто и не было). Но если роман про сатану в конечном итоге превратился в самый народный, самый изученный, самый цитируемый русский литературный текст столетия, то роман про идеологических диверсантов, выдержавший после журнальной публикации только одно, малотиражное и провинциальное, переиздание, практически сразу превратился в миф, отголоски которого живы только в виде двух пародийных заголовков — московская интеллигенция до сих пор помнит названия «Чего же ты хохочешь?» (Сергей Смирнов) и «Чего же он кочет?» (Зиновий Паперный) и, доверяя пародистам-современникам, держит роман Кочетова в списке заслуженно забытых книг — вроде бы была такая пропагандистская поделка времен раннего застоя, крайне бездарная и реакционная, лишних упоминаний не заслуживает, зачем вообще ее помнить — непонятно.

В действительности роман Кочетова, конечно, никакого отношения к советской пропаганде того времени не имел, более того — он и напечатан смог быть только потому, что его автор нарушил негласное правило литературного этикета тех лет, опубликовав собственное сочинение в том же журнале, которым руководил (до 1969 года это считалось дурным тоном, после — фактически оформилось как закон, печататься «у себя» стало нельзя); ни одна другая редакция такой текст не взяла бы, а если бы взяла, не провела бы через цензуру. Канон фрондерского, оппозиционного, даже антисоветского текста к концу шестидесятых сформировался и стал бесспорным — на крайних его флангах стоит поместить, вероятно, «Доктора Живаго» и то, за что посадили Даниэля с Синявским; законодателем этих мод на протяжении всей эпохи был «Новый мир» Твардовского, в наше время воспринимаемый как место публикации Солженицына и чего-то еще в том же духе, но это «что-то еще» за редкими исключениями вроде «Хранителя древностей» сейчас, если бы кто-то взялся это перечитывать, выглядело бы неинтересной шестидесятнической макулатурой, полной не столько смелости и правды, сколько намеков и подмигиваний, едва ли понятных даже современникам. Советская власть в оттепельном ее изводе отвела «левой» литературе новомирский (с филиалом в «Юности») уголок и довольно быстро обустроила его так, что действительно опасные для режима вещи браковались на стадии рукописей, а все остальное — ну вот как в наше время Гозман на телевидении, вроде говорит что хочет, смел и яростен, но трудящиеся плюются и крутят у виска пальцем. Это во многом противоречит советскому интеллигентскому мифу, но взгляните на «Новый мир» Твардовского с высоты нашего нынешнего представления и знаний о системных либералах — да, власть и тогда умела сооружать витрины, глядя в которые ни одна западная сволочь не могла бы сказать, что в стране царит сталинское единомыслие. К шестидесятникам почему-то принято относиться чуть ли не как к антисоветской силе, но нет — это нормальные лоялисты хрущевского времени, частью потерявшиеся в застое, частью радикализировавшиеся, частью — дожившие до восьмидесятых и снова ставшие лоялистами, прорабами перестройки. Как вести себя с ними, как дрессировать их, как воспитывать — этому власть научилась быстро, и нынешние памятники системному фрондерству от «Эха Москвы» до Высшей школы экономики во многом были спроектированы полвека назад. Сислиб-шестидесятник — типичен и понятен. Шестидесятник-консерватор — птица гораздо более редкая.

То есть формально их тоже было много, и какие-то имена даже до сих пор не вытерты из памяти — Николай Грибачев, Анатолий Софронов, да даже и Сергей Михалков. Но эти сталинисты, сумевшие встроиться и в хрущевскую систему, были заведомо сломленными людьми — согласившись однажды со сменой партийного вектора, они расписались в том, что собственной позиции у них нет и быть не может; в этом смысле логично сравнить их с нынешними медийными лоялистами, которые с одинаковым пылом благодарят полицию и за то, что та разгоняла протестующих в начале августа, и за то, что не разгоняла в конце.

Люди, оппонирующие власти с более державно-патриотических позиций, чем она сама могла бы себе позволить, сейчас в России есть — это и Эдуард Лимонов, и Игорь Стрелков, и круг телеканала «Царьград». Сейчас эта ниша достаточно хорошо освоена, власть умеет с ней взаимодействовать, она может и приласкать, и репрессировать — в зависимости от нужд текущего момента. В Советском Союзе такое оппонирование (очень условно — «справа») было исключено, вероятно, прежде всего по внешнеполитическим причинам. Терпеть «левых» было нужно из соображений международной политкорректности — учитывали как травмированный ХХ съездом еврокоммунизм, так и самые буржуазные западные круги, с которыми советская власть как раз тогда и училась взаимовыгодно дружить — если совсем грубо, то «Новый мир» во многом и был нужен, чтобы итальянцы построили на Волге автозавод. А «правые» не нужны были ни для чего — разве что для дружбы с Китаем, но ее-то как раз в те годы и не стало (бои на Даманском — тот же 1969 год).

Круг «Нового мира» с его иногда игрушечным фрондерством, иногда реальной самоотверженностью был неизбежным результатом оттепельного ослабления идеологических гаек, и даже в самых радикальных проявлениях оставался в безусловно системном поле — это хорошо понимал самый умный и талантливый новомирский автор, посвятивший этому журналу немало обидных слов в «Теленке». «Октябрь» и лично Кочетов был аномалией, вот буквально — звезды так сошлись, и здесь имеет значение все: и новгородское происхождение (в двадцатые-тридцатые это был такой жутковатый социальный лифт — по мере того, как уничтожался старый Петербург, пустеющий Ленинград заселяли рабоче-крестьянской публикой из Новгородской и Псковской областей; самый знаменитый хозяин советского Ленинграда Григорий Романов тоже был новгородский), и возраст (вся сознательная жизнь — при Сталине — как при Путине у нынешних тридцати-сорокалетних из телевизора), и литературный дебют в самое нелитературное время — первый роман Кочетова «Журбины» вышел в 1952 году, это низшая точка развития советской литературы, исторический минимум творческой свободы и исторический максимум политических требований; «нормальные» писатели тогда ничего не писали вообще — Кочетов в этой обстановке сразу сделался литературной суперзвездой и даже возглавил ленинградскую писательскую организацию — за две недели до смерти Сталина. В отличие от старших коллег, в том числе гораздо более талантливых, он не имел писательского опыта ни в двадцатые, ни в тридцатые, не успел ни разу поколебаться с линией партии или пережить опалу. Он, чуть ли не единственный советский писатель с именем, успел состояться как литературная фигура в последние дни сталинизма, и его опала началась в противофазе со всей остальной литературой — когда Эренбург писал «Оттепель», и когда все, буквально все, кроме одного Кочетова вдохнули полной грудью внезапно обретенную свободу.

Для него одного эта свобода была ядом. Понемногу теряя карьерные позиции, он продолжил писать производственные романы по образцу принесших ему славу «Журбиных», но каждый раз срывался на почти антисоветскую сатиру — в его романах образцовым и, конечно, не существующим в реальности передовикам и новаторам вредили уже не выдуманные враги народа, а самые реальные деятели эпохи, в которых угадывались литературные (тот же Эренбург и Константин Симонов в «Братьях Ершовых»), а потом и политические (в романе «Секретарь обкома» среди отрицательных персонажей был выведен секретарь ЦК Фрол Козлов — в «Новом мире» на таких людей никто не замахивался, это было невозможно) знаменитости. «Чего же ты хочешь?» — итоговый, программный текст. Кочетов с помощью булгаковских приемов пишет огромный многофигурный портрет эпохи и, очевидно, с ужасом обнаруживает, что единственный положительный герой в нем –тот же, что и у Булгакова, мастер, писатель Булатов, которого, безусловно, с самого же себя Кочетов и срисовал. Больше ничего хорошего в советской Москве он не видит, и даже советские святыни в его оптике оказываются довольно чудовищны — негодяй-власовец, например, жалеет, что не эвакуировался, когда пришли немцы — так бы уехал в Ленинград, пережил бы блокаду, орден бы дали. А титульный вопрос — чего же ты хочешь, чего тебе, сукиному сыну, не хватает, — задает диссидентствующему фарцовщику один из шпионов-искусствоведов, бывший белогвардеец, ставший итальянцем. Кочетов понимает, что ни один советский человек на такой вопль уже не способен, все сломлены, все унижены, всех ждет самое страшное будущее.

Идиоты-шестидесятники решили, что в «Октябре» напечатан манифест новой реакции, инспирированный на самом верху. Верх же три месяца молчал, и единственная — разгромная, конечно, — рецензия на «Чего же ты хочешь?» выйдет только весной 1970 года, уже в других исторических условиях — будет разрушен «Новый мир», и вся система координат (а кочетовские шпионы работали, между прочим, под крышей ЦРУ-шного издательства New World!), в которой Кочетов боролся с шестидесятниками, рухнет. Будь он конформистом, он бы, наверное, был в первых рядах идеологов застоя, но в том и была его трагедия — главный нонконформист эпохи считался кем-то вроде Фамусова, а репутация борцов и пассионариев была у вполне лояльных людей типа Евгения Евтушенко. После «Чего же ты хочешь?» Кочетов сядет за книгу о зиновьевском Ленинграде — как Солженицын обнаружил вдруг необходимость «Красного колеса», чтобы понять, в какой момент национальная трагедия стала необратима, так и Кочетов отправился на поиски родового дефекта советской системы и, будучи сталинистом, предположил, что вся гадость — она оттуда, из досталинских времен. Роман остался недописанным, Кочетов (как считается, из-за болезни) покончил с собой, но, откровенно говоря, трудно представить, что ему, коммунисту, хватило бы сил — интеллектуальных, этических, — признать виновным не Зиновьева или Троцкого, а Ленина.

Судьба Всеволода Кочетова — притча о том, что честный охранитель рано или поздно станет оппозиционером. Власть всегда прагматична, цинична, лишена идеалов, и если человек всегда на стороне власти, то совести у него, вероятнее всего, нет — а если совесть есть, то лоялизм имеет конечный срок. Косвенным доказательством этой формулы можно считать судьбу одного из подчиненных Кочетова — ответсека журнала «Октябрь» Владимира Максимова, который в семидесятые станет знаменитым писателем-диссидентом и, эмигрировав, создаст (при поддержке ЦРУ — как в «Чего же ты хочешь?»!) знаменитый журнал «Континент», а в девяностые будет самым последовательным критиком уже ельцинской системы. И есть основания предполагать, что такую карьеру своего сотрудника Кочетов бы одобрил. Жаль, что не дожил.