«Говорят, тонущий в последнюю минуту забывает страх, перестает задыхаться. Ему вдруг становится легко, свободно, блаженно. И, теряя сознание, он идет на дно, улыбаясь». Манипуляция, конечно — даже если люди действительно идут на дно, улыбаясь, сама по себе спокойная улыбка не будет значить, что улыбающийся тонет. Но отечественная культура предчувствия и ожидания катаклизмов эту формулу скорее подтверждает — почти всегда невыносимым кажется то, о чем потом придется вспоминать с нежностью, а по-настоящему страшное приходит тогда, когда и в самом деле бояться уже нечего или даже некому. Когда сейчас говорят «Хорошо, что нет России» — наверное, об этом будет интересно вспомнить, когда ее действительно не станет, но уже сейчас забавно, что главный сегодня спикер по апокалиптическим вопросам — это не кликушествующий поэт, а первое государственное лицо, которое (до него себе на этом уровне такого никто не позволял) время от времени сообщает нации, что она попадет в рай после глобальной катастрофы, или что мир, в котором не будет России, никому не нужен и потому заслуживает уничтожения. Эти цитаты Путина — пусть они будут формальным, документальным обоснованием относительной популярности 125-летнего поэта, для которого именно этот возраст (столетия в 1994 году, кажется, вообще никто не заметил, хотя именно тогда вышел и больше не переиздавался лучший и самый полный его трехтомник) оказался возрастом признания.

Шерлокхолмсовское «о поэзии и о политике» несправедливо своим противопоставлением. На самом деле поэзия — это и есть политика, и когда в какой-нибудь стране портреты поэтов печатают на деньгах, это не столько повод восхищаться — мол, бывают же мирные люди, — сколько доказательство прямой зависимости общественного устройства от рифмованных и нерифмованных строк. Если совсем грубо, Гоффман написал «Германия превыше всего» лет за тридцать до того, как Германская империя появилась на карте Европы — не в этом ли, между прочим, причина безжизненности российских гимнов, которые традиционно пишутся в последнюю очередь и в рамках каких-то совсем утилитарных текущих государственных потребностей?

Абсолютизация искусствоведческого и филологического подхода к национальной культуре — наверное, неизбежная травма избавления от обязательной идеологии, но вечных травм не бывает, и уж тридцать-то постидеологических лет — достаточный реабилитационный срок, пора возвращаться в мир живых, в котором все — политика.

Абсолютно политическая и социологическая судьба у Пушкина в двадцатом веке. Невероятное с любой точки зрения (отмечали как праздник!) столетие со дня смерти — символ 1937 года наравне с большим террором. «Прогулки с Пушкиным» и странный эскапистский («Храни меня, мой талисман») семидесятнический культ — важнейшие символы позднесоветского распада. Постсоветское, в том числе посмертное первенство Бродского — по крайней мере, до какого-то момента оно значило прежде всего торжество внеобщественной и вненациональной поведенческой модели, буквально — уехать и состояться там, потому что здесь жизни нет и не будет; позднейшая «национализация» Бродского (пусть символическим ее стартом будет исполнение его стихов ультрасоветским Львом Лещенко в 1994 году), в которой одинаково важную роль сыграло и «На независимость Украины», вовремя обнаруженное и растиражированное понятно какими кругами, и расползание «Писем римскому другу» с «Рождественским романсом» по девичьим тетрадям «Одноклассников» — это тот же процесс, который привел Россию к Путину: состояться «там», то есть стать полноценной частью мира — не вышло, и надо теперь доказать себе, что не очень-то и хотелось, собирая отвергнутое было «мы» на казавшейся ненужной территории. Это — наши нулевые. Эпоха («стабильность»!) настолько затянувшаяся, что никто не заметил, как она оказалась позапрошлой.

«Пушкинская Россия, зачем ты нас обманула? Пушкинская Россия, зачем ты нас предала?». Или даже путинская. В нашем времени гораздо неуютнее, чем десять лет назад. В мире, зажатом между Трампом и Гретой Тунберг, укрыться некуда, а если некуда, то правильнее всего объяснить себе, что и незачем. И вот для этого не придумано ничего лучше, чем поэзия Иванова — «и не надо помогать», ага. Воспоминания, которым никто не верит, черная легенда о сотрудничестве с немцами, нищая старость (выпрашивал у нью-йоркского редактора ношеную одежду) — бывают времена, когда аутсайдерство достойнее успеха, и по множеству признаков можно предположить, что мы сейчас именно в такое время и живем. Иванов сейчас — для тех, кто это понимает.

Россию, конечно, постоянно придумывают заново — лозунг «прекрасной России будущего» имеет ту же природу, что и путинский неосоветский реванш в очередном его издании. Даже опыта нынешних сорокалетних достаточно, чтобы понять, что все эти эксперименты гарантированно сопряжены с обманом и потому враждебны человеку. Для человека, не желающего играть ни с теми, ни с этими, единственная Россия — та, в которую не веришь («А может быть, России вовсе нет») и о которой вспоминаешь (разница между «эмалевым крестиком в петлице» и «хрустом французской булки», в общем, очевидна — да и «письма от мертвых друзей» всегда будут интереснее комментариев живых). Русское «мы» конца десятых разбивается о любой конкретный образ будущего — и можно предположить, что этот образ вообще не нужен. Вера «не в непобедимость зла, а только в неизбежность пораженья» кажется сейчас единственно честной — все остальное крайне ущербно и отвратительно. Ждать катаклизма, не пытаясь ему мешать, но и не ускоряя его — вы не придумаете политическую программу лучше. Или поэтическую, это ведь одно и то же.

«И никто нам не поможет, и не надо помогать». Георгий Владимирович Иванов — национальный поэт номер один для той России, в которую не получается верить, но которую нельзя не любить.