Придя в гости к известному человеку, некто молодой и восторженный дарит ему коробку шоколадных конфет. В коробке спрятана бомба. Знаменитость открывает коробку, взрывается, погибает. Кто здесь герой, кому сочувствовать? Двадцать лет назад этот сюжет в пояснениях не нуждался. Мемуары Павла Судоплатова — культовый в определенных кругах книжный текст российских девяностых. Единственный топ-менеджер бериевского НКВД-МГБ, доживший до постсоветских времен, был готов рассказать свою правду и понимал, на каком языке разговаривать с современниками.
Тот, кого он — лично он, собственными руками, — взорвал с помощью конфетной коробки 23 мая 1938 года, не мог рассчитывать на симпатию российского постсоветского читателя. Убитый Павлом Судоплатовым Евгений Коновалец, лидер Организации украинских националистов (ОУН), для читателей судоплатовских мемуаров в равной мере ассоциировался с мифологизированными еще в советские годы бандеровцами, которые в войну служили Гитлеру, а после — убивали советских людей, — и с украинскими националистами девяностых, претендовавшими на особую роль в постсоветском украинском государстве, делавшем свои первые шаги на глазах обескураженных и возмущенных россиян первой половины девяностых годов. Предшественник Бандеры и Кравчука — так, очевидно, воспринимал Коновальца средний российский читатель двадцать с лишним лет назад, и хотя мемуары Судоплатова по меркам того времени оказались очень скандальной книгой, ни один из рецензентов не высказался в том духе, что вообще-то нехорошо подсовывать ничего не подозревающему человеку бомбу под видом конфет и убивать его таким страшным способом.
В той же книге Судоплатов подробно и безо всякого намека на покаяние рассказал об убийстве Льва Троцкого — операцию готовил международный отдел НКВД во главе с Наумом Эйтингоном, а осуществил испанец Рамон Меркадер, выдававший себя за троцкиста Жака Морнара — ледоруб, долгие годы в мексиканской тюрьме, потом жизнь в Москве и Гаване под именем Рамона Ивановича Лопеса и секретное звание Героя Советского Союза, могила с геройской звездой на надгробии на Кунцевском кладбище Москвы — сейчас эта шпионская история кажется канонической и образцовой, но стоит иметь в виду, что в известном ныне виде первым ее описал двадцать лет назад пожилой постсоветский мемуарист, и об убийстве Троцкого как о блестящей спецоперации узнало именно российское общество первой половины девяностых — деморализованное, фрустрированное, и если не мечтающее о реванше, то, по крайней мере, копившее эту мечту в самых пассионарных маргинальных кругах. Медийный и идеологический мейнстрим отрицал тогда все советское. Даже самые бесспорные эпизоды истории коммунистического прошлого — победа 1945 года, полет Гагарина, атомный проект, — выглядели спорными и неоднозначными или просто оказались спрятаны в тень. На таком фоне рассказ старого бериевского соратника о блистательных спецоперациях, устроенных по тому же принципу, что и частые во времена выхода книги Судоплатова заказные убийства, выглядел отчаянной попыткой создать альтернативный национальный миф о том, что когда-то государство, может быть, и не уделяло должного внимания вопросам морали, но, по крайней мере, в технологии проявляло себя безупречно — ледорубом по голове или бомбой в конфетной коробке.
Это важно: перед нами мифология именно постсоветская. В советских учебниках истории убийства Троцкого и Коновальца (а тем более — Михоэлса, а тем более — Валленберга) не подавались как героические страницы славного пути, более того — сообщая об убийстве Троцкого, «Правда» (редакционную статью правил лично Сталин) делала акцент на том, что лидера оппозиции убил один из его ближайших соратников и единомышленников. Не «Ура, ура, наша разведка устранила опасного врага», а «Троцкий запутался в собственных сетях, его убили его же сторонники». Даже сталинский режим, каким бы аморальным он ни был, не решался признать вслух, что он практикует бессудные убийства за границей — публичную ответственность за поступок Меркадера советское государство на себя так и не взяло до самой своей последней минуты. Но время стирает нюансы, и первый подробный рассказ о внесудебных расправах советского режима, написанный их непосредственным участником без тени раскаяния и сожаления, стал для постсоветской России каноническим образцом жанра. Судоплатов умер скандальным мемуаристом, но сейчас кажется, что именно он, а не Сорокин и не Пелевин, стал тем автором, который сочинил и сформулировал современную нам Россию. Сегодня Россией правят офицеры советской госбезопасности, служившие на незначительных должностях в СССР и в соцстранах (прежде всего ГДР) в самые последние годы существования советской империи. Когда все рухнуло, им было слегка за тридцать. Теперь им около семидесяти, и понятно, что их постсоветский опыт обширнее, значительнее и свежее смутного и полузабытого советского, и для того же Путина годы в петербургской мэрии значат гораздо больше, чем краткий и давний опыт службы в ГДР. То, что случилось с Сергеем и Юлией Скрипалями, а пятнадцать лет назад с Зелимханом Яндарбиевым, не имеет никакого отношения к советской разведывательной и политической культуре, и готовность официальной Москвы брать на себя ответственность за эти крайне спорные поступки (а прошлогодняя презентация «Петрова и Боширова» — это образцовый случай именно взятия на себя той ответственности, от которой при желании можно было еще долго уклоняться) происходит именно из невозможного в советские годы «да, это мы» применительно к убийствам Троцкого, Коновальца и других врагов советского государства. То, что происходит теперь — это чисто постсоветские практики, основанные на реваншистской мифологии девяностых, и чтобы понять диверсионную логику постсоветской России, нужно читать Судоплатова, понимая, что перед нами текст, написанный именно в девяностые, то есть такой мемуарный «Брат-2», укорененный именно в годах национального унижения, а не доисторического величия.