Люди, которые ругают обложку «Нью Йоркера» с Алексеем Навальным за якобы схожесть с советским плакатом — они как будто ни одного советского плаката в жизни не видели, там ведь все другое, и степень портретного сходства, и ракурс, и экспозиция, а с этими занавесочками (и с таким Навальным) картинка отсылает скорее к латиноамериканским или африканским муралам, наивность которых традиционно компенсируется гражданской яростью и гневом художника. Во времена BLM так рисовали Джорджа Флойда, и кому не нравится этот стиль — ну, не на курсы деколонизации, конечно, но просто задумайтесь, кто и как будет рисовать и ваять в прекрасной России будущего, других художников ведь и у нас нет, и кончится все наверняка услугами тех же мастеров, которые в свое время делали бабку с флагом, и чем ругаться, лучше смотреть и привыкать.

Но стоит отметить, что эта обложка — единственное, о чем получается спорить в связи с публикацией фрагментов книги «Патриот» в нескольких западных изданиях. Все остальное как-то даже непривычно бесспорно, хотя на стадии анонсов серьезный скепсис мог сопровождать даже саму идею этой книги — Навальный из тюрьмы вел обширную переписку, в его соцсетях постоянно что-то публиковалось (некоторые посты теперь идут как главы в «Патриоте»), и никаких намеков на большой литературный труд не было, и только после его гибели, причем не сразу, вот такой сюрприз — представляете, совершенно случайно от покойного осталась большая рукопись, ну и как тут не заподозрить мистификацию, мало ли кто в действительности мог взять на себя роль гострайтера в рамках и без того спорного процесса освоения политического наследия основателя ФБК. И хотя теоретически еще можно допустить, что в полной версии, которая выйдет 22 октября, мы прочитаем что-нибудь невообразимое («восхищаюсь кристальной честностью Леонида Волкова», «без Александра Железняка я пропал бы», «мечтаю, чтобы мою дочку взяли в штаб Камалы Харрис»), опубликованные сейчас фрагменты — безупречны и несомненны со всех точек зрения, и дело даже не в приводимых журналами факсимильных образцах некоторых записей Навального, более того — воспринимаемые как доказательства авторства, которых, в общем, никто и не требовал, эти факсимиле выглядят лишними, огрубляя и усложняя саму встречу читателя с текстом, который говорит сам за себя.

По мере погрязания функционеров ФБК в самых неприятных скандалах хорошим тоном в умеренных (то есть не фанатики из твиттера) кругах стало противопоставлять Навального его бестолковым подчиненным, которые понапрасну расходуют или уже израсходовали доставшееся им символическое и политическое наследство. Понятно, что это ерунда, и понятно, что десять с лишним лет, предшествовавших его смерти, Алексей Навальный и его окружение прожили так, что реальные поводы противопоставить их друг другу исключены в принципе, и вся конкретика, за которую цепляются теперь оппоненты ФБК, задокументирована в высказываниях самого Навального — он и идею «Предателей» сформулировал сам, и в Ходорковском разочаровывался публично, и Каца последними словами обзывал (а в следующих сериях мы наверняка узнаем, что и Железняк с Леонтьевым попали в ФБК вследствие договоренностей именно с ним; ну в самом деле, а с кем еще?), и в каждом пункте Навальный неотличим от Волкова, Певчих или Жданова. Их действительно нельзя противопоставлять, но что важнее — их нельзя и уравнивать. Даже вылепив их по своему подобию, он не сумел, если вообще пытался, наделить их каким-то важнейшим, ключевым качеством, которое было и осталось только у него. И даже считая, что он был хитер, как Волков, бескомпромиссен, как Певчих, и свиреп, как Жданов, никто не станет отрицать, что в нем было кое-что еще — и вот этим кое-чем полностью укомплектованы те отрывки, которые мы сейчас увидели. Это именно Навальный и только он — тот, который был, и тот, которого теперь нет.

Снова стоит оговориться, что дело, наверное, в том, какие именно фрагменты выбраны для публикации, и что полный текст наверняка еще смажет первое впечатление, но пусть оно сохранится именно в том виде, в котором есть теперь. Повесть об обреченности и принятии, грозное смирение, от которого будет не по себе даже тому, кто политически (да и по-человечески) был далек от Навального. Нам до сих пор несколько навязчиво продают его как главного (что, и главнее Зеленского?) врага Путина, этому статусу мешают, сбивая с толку, очевидные признаки жертвы, но кто назовет автора опубликованных фрагментов жертвой — здесь это слово неуместно, его даже не оппонент, а, скажем нейтральнее и литературнее, антагонист — не Путин, а смерть, с которой можно было бы выяснять отношения, но какой в этом смысл; и автор идет ей навстречу, на ходу отбрасывая от себя все, что ассоциирует с Навальным привычка — сторонническая, оппонирующая, читательская, какая угодно. Нет политического манифеста, который, в общем, и не нужен, неоднократно формулировался в том числе в последних словах на судах, которых за годы скопилось гораздо больше одного (а что это за последнее слово, за которым идет другое последнее, а за ним третье?), есть — настоящая экзистенциальная проза, отсылающая в том числе поименно к самым бесспорным ее авторам, перечисленным в старом анекдоте про Андрея Платонова на дворницкой работе, которым Навальный в какой-то момент заслуженно чувствует себя, и видимо, когда идешь с деревянной лопатой по этому заснеженному двору, все ответы про жизнь/смерть или добро/зло либо приходят сами, либо оказываются уже ненужными. Это и подкупает, и ужасает — автор, очевидно, много понял, а читатель должен принять это к сведению, но чтобы понять самому — надо ведь заплатить ту же цену, и значит, лучше так и остаться в неведении, в котором все упомянутые в тексте открытия пожалуй что и укрепляют. «Пункт назначения — глаза, полные слез».

Запредельной ли пошлостью будет вспомнить известный кинофильм Джармуша, в котором непонятно, когда именно герой перестает жить — в конце, когда индейцы его укладывают в погребальную лодку, или в начале, когда он только заходит в своем фраке в ту фабричную контору, в которой он должен был работать, но его место уже заняли, или где-то в промежуточных сценах, когда он бродит по лесу, встречая там даже Игги Попа? В судьбе Навального джармушевской конторой оказался тот самолет Берлин-Москва, в котором он прожил последние свободные часы, и хотя в споре о том, стоило ли возвращаться, Навальный не участвует (для него-то это бесспорно), сама Россия как территория заведомой смерти — черт его знает, был ли в нашей литературе этот образ сформулирован настолько прямо и четко, что он может теперь конкурировать с (немножко, с учетом скопившейся за этот век практики, зловещим) ахматовским нарративом про «была с моим народом» и «мне голос был», то есть с народом быть никто не запрещает, но должно же к этому быть важное примечание — будь, только убьют.

Когда автор, замерзая на Ямале, хочет поймать слона, распороть ему брюхо и залезть внутрь, чтобы погреться, ты теряешься, не понимая — это неуклюжая метафора по мотивам фильма «Выживший» или уже финальный поток сознания обреченного, но как понять точно, не повторив? И вот эта безжалостно конкретная цена — повтори и узнаешь, — она ведь на самом деле не подразумевает такого же четкого ответа, мол, нет, не повторю, хочу жить долго и умереть в своей постели. Если твой выбор в том, чтобы становиться героем — повторяй, вот тебе пошаговый алгоритм, по мере чтения которого теряют смысл вообще все поводы для споров, в которых так или иначе фигурирует слово «Навальный». Человек встречает свой третий новый год за решеткой, думает о внуках, которых не увидит, о людях, на чьи похороны не придет; Путин мелькает фоном (и это тоже могло быть постом Навального в инстаграме — забор вокруг своей колонии он сравнивает с забором вокруг резиденции Путина и приходит к выводу, что большой разницы нет), но и Путин, в общем, значения не имеет. Зловещий, отвратительный, но все же всего лишь правитель, в сравнении с героем элементарно неинтересный, банальный.

Сравнивать, как это было часто в феврале и позже, Навального с Христом — перебор, конечно, но среди больших национальных героев масштаба Пушкина или Высоцкого он свое место уже занял. Вот здесь, наверное, его стоит как-то отделить от соратников, здесь они уже не одно, потому что он один — в этой книге, в тюрьме, в жизни, и в той любви, которая жива не в крикливых соцсетях, а в людях, потерявших Леху, который именно в их, не активистской, не медийной, не политэмигрантской, а обычной русской жизни был тем фактором, тем горизонтом, с которым можно было соотносить неприятную реальность, подавляя ее надеждой, убитой вместе с ним. Любовь к человеку в тюрьме — любовь заочницы, как в том шукшинском фильме, и концовка та же, когда нож (приветом из того мира, откуда хотелось бы вырваться, но никак) появляется в кадре именно на пике надежды, когда кажется, что все будет хорошо. Хорошо не будет, а он знал, и прямо написал об этом.

Среди скандалов последних дней был и такой — в ответ на упреки Каца, что они торгуют именем Навального, навальнисты раскопали на сайте самого Каца, в интернет-магазине картину «Навальный это Россия» с портретом Навального на фоне флага. На самом деле там продаются обложки всех кацевских роликов, в том числе и эта с Навальным, ничего такого, но если защищать Каца, можно сказать, что национальный герой тем и отличается от корпоративного, что на него нет и не может быть копирайта, и он принадлежит всем, даже его критикам, но этот спор тоже, в общем, вчерашний, а сейчас лучше раскавычить название картины и сказать, что да, Навальный это Россия, не только будущего, но и настоящего — видели же мы, что было на Борисовском кладбище, и это тоже эпизод всероссийской общей, а не какой-то партийной биографии, а насколько тяжелый труд любить Россию — этому всех научило, по крайней мере, наше военное (на самом деле не только оно) время, и готов ли ты к этой любви, способен ли на нее, посильна ли цена — вопросы запоздалые, конечно, но если ты не задавал их себе до сих пор, мемуары Навального в помощь. «Here you need an elephant».