Предновогодняя Москва, декабрь 2022 года, в метро едет Дед Мороз, и девушка за кадром объясняет, что разговорилась с ним, спросила, откуда он, а он оказался в отпуске и только подрабатывает Дедом Морозом — «Еду я с местов, где серьезные бои были, и сам себе хочу пожелать, чтобы мир скорее начался, чтобы закончилась эта война». Ошеломленная девушка выходит в похорошевшую Москву (у ворот парка Горького — огромная светящаяся буква Z) и разговаривает сама с собой: «Мне всегда казалось, что у нас, у россиян, прививка от войны», — хорошо, что обменялась телефонами с Дедом Морозом, ведь к нему столько вопросов.

Созвонились, он приглашает ее в гости, его зовут Илья. Семья живет в Москве, и когда девушка приходит к ним домой, жена и дети провожают его обратно на фронт, он обнимается со старшим сыном — «Через порог не будем», а маленькой дочке обещает вернуться живым («И не раненым?» — «Этого не обещаю»; в середине фильма Илья приедет на пару дней домой: «Покинув фронт без разрешения, он рискует заработать себе уголовное дело»). На вокзал его провожает только девушка, и они знакомятся ближе: «Илья оказался украинцем, воюющим на стороне России». «Для меня война началась не в 2022, а в 2014 году. Это начало гражданской войны на Украине. Тогда-то мои пути с Украиной и разошлись», — в разных вариациях эту формулу (и только ее, альтернативных версий как будто нет) мы услышим еще от многих героев фильма, но пока Илья садится в поезд, оставляя девушку в смятении — она говорит, что многое для нее осталось неясным, поэтому когда Илья звонит ей с фронта, она «напросилась поехать к нему», и уже в следующем кадре, заезжая «за ленточку», она шепчет — «Луганская народная республика… я нахожусь здесь абсолютно неофициально… еду на свой страх и риск… без разрешения Минобороны и даже без пресс-аккредитации….»

Это первая и, скажем так, самая формальная загадка фильма. Навязчиво повторяя, что снимает она нелегально, повествовательница только усиливает подозрение в том, что это кино, снятое совсем не на скрытую камеру, художественно, со всех возможных ракурсов, не могло быть сделано без ведома военного начальства — даже многочисленные солдаты и офицеры, не прячущие своих лиц (а на одного из них она даже надела камеру гоу-про, чтобы он снимал и там, куда она не пролезет) и охотно с нею болтающие — это они так спокойно нарушают свои же собственные правила? Александр Черных из «Коммерсанта», которому нет оснований не верить, считает, что проблемы в этом нет («Я скажу, что именно так и бывает. Это как раз у меня вообще не вызвало вопросов, потому что я сам делал так же и все мои знакомые журналисты делали так же. Договоришься с командиром — живи у них в подразделении сколько хочешь, делай что хочешь. Особенно если близко к линии боевого соприкосновения, где никаких проверок не бывает») — но этот спор оставим для «расследования», на которое надеется Антон Долин, он только мешает смотреть кино как кино.

Девушку тем временем «приютил взвод обеспечения» — ей выдали спальник, сапоги и форму и поселили в располаге, которой оказался дом местной бабули, про которую уточняется, что она сама уехала куда-то в Россию, и домом пользоваться разрешила. Девушка знакомится с батальоном — в начале войны в нем было 900 человек, теперь 300, бойцы ждут 400 мобилизованных взамен выбывших, и пока ждут, вспоминают, что с ними было — «Нас херачили пиздец по полной». Многие плачут, а смеется только контуженный боец, который в последнем бою выжил, но «левое полушарие мозга спиздили» — поэтому конвульсивно дергается, хихикает и не может шевелить левой рукой.

Что касается пополнения — девушка ждет запуганных сломленных людей, которых силой пригнали на фронт, но вместо этого в батальон прибывают бодрые мотивированные мужчины. Кто-то пошел в военкомат вслед за отцом (или наоборот, сыном), кто-то — за другом, у кого-то уже погибли товарищи, и он пришел мстить за них. Юноша, которому дали позывной Мультик, пошел воевать, чтобы защитить родных, но что им угрожает? «Нацизм. Больше всего им угрожает нацизм. Я его тупо ненавижу» (и дальше — «Большинство украинского народа ненавидят русских. За что, я не понимаю», — но как он понял, что украинцы ненавидят русских? — «Понял по тому факту, что началась война»). Мужчина постарше объясняет, что его сыну 16 лет, и если не пойти воевать сейчас, то через несколько лет воевать будет уже сын. Еще один боец признается, что «наркоманил, и если б не пошел, затянуло бы». Потом все садятся пить, и разговор делается более откровенным.

– Я поехал на патриотизме сюда.

– И ты его видишь, этот патриотизм?

– Уже нет.

– Ты не один, Виталик, ты не один.

Когда батальон снимается (в кабине «Урала» заперт котик, а в плеере играет «Любэ», со значением — «Давай за жизнь, будь проклята война»), место первой ночевки — заброшенный советский бункер на случай ядерной войны, бойцы изучают плакаты и вздыхают, какую страну просрали. С тематическим монологом выступает Илья (который Дед Мороз) — «По братскому союзу я скучаю… Теперь воюем сами с собой… С Западной Украины все началось — снос памятников героям Советского союза, перепись учебников, и вот воюем теперь из-за этого, славяне со славянами».

Девушка-санитарка азиатской внешности (ее зовут Анчар, к концу фильма она выйдет замуж за одного из бойцов и забеременеет) грузит в машину непонятно откуда взявшиеся трупы и антивоенно ворчит: «За что погибли… Украина очень красивая страна, как Россия, можно сказать, а эта война, блядь, нахуй все портит просто». На стене рядом — граффити «Не мир говно, а люди», — и прочитав надпись, Анчар комментирует: «Кто это написал — Конфуций, епта».

Бойцу в кепке с патчем «Чем заряжен, тем и выстрелишь» (а на рукаве — нашивка «Ебаный колхоз») девушка задает острый вопрос о военных преступлениях, совершаемых российской армией. Боец не знает, что такое военное преступление, девушка уточняет — ну, это когда убивают, насилуют. Боец потрясен: «Это неправда, не может быть такого. Российские войска на такое не способны. Если человек живет, зачем мешать ему жить?»

Зачем мешать им жить — тот же вопрос адресован позывному Кэп, паяющему в гараже какое-то как будто взрывное устройство. «Зачем мы на их землю пришли? А ничего, что они восемь лет своих бомбили, сколько детей погибло, сколько бабушек», но заканчивает примирительно — «В чем-то мы неправы, в чем-то они, нормально».

Что касается бабушек — одну из них в деревне с 26 жителями навещает «буханка» санитарного взвода под командованием симпатичного, вероятно, татарина по имени Амин. Амин выгружает коробки с гуманитарной помощью во дворе одинокой старушки, и пока она пересчитывает полученное, автор фильма интересуется ее взглядами, бабушка отвечает, что в деревне все за Россию, и если придут украинцы, они всех за это перестреляют. «Почему убиваете друг друга? Вы же братья, русские и украинцы. У нас в школе Ленин висел — учиться, учиться и учиться, — а Украина против Ленина».

И снова застолье в располаге, и снова вопрос, за что воюем. Снова Дед Мороз Илья: «В 2014 в Донецке жестко было, когда ВСУ начали бомбить, и весь Донецк поднялся. Сейчас-то там жизни нет, кто погиб, кто уехал». Другой боец соглашается: «Шел сюда помочь людям, может быть, тот кошмар, который начался в 2014-м, закончится». Танцуют под Чижа.

Назавтра санитарная «буханка» едет вытаскивать из реки сразу троих погибших — «Ебаная Польша (видимо, польская ракета? — О.К.), троих хуйнула одним прилетом». Один из погибших — знакомый командира, и Амин звонит его жене — официально уведомят нескоро: «Звоню по поводу вашего мужа, он погиб в воскресенье, держитесь, примите мои соболезнования». Сегодня погибших будет больше — впервые за те месяцы, что рассказчица проводит на войне, взвод, при котором она состоит, отправляется в реальный бой, «мы впервые увидим противника лицом к лицу». Все нервничают, боятся, 44-летний Спайки обещает «ногу прострелить себе и Сереге», но нет, в бой уходят все, и потом — такой финал «В бой идут одни старики», когда выжившие рыдают, выясняя, кто не вернулся. Одному бойцу перебило позвоночник, санитары ехали его эвакуировать, но пока ехали, он застрелился, не желая оставаться на всю жизнь парализованным. Спайки тоже ранен, и у него есть видео, как украинский беспилотник сбрасывает на него гранаты — боец притворился мертвым, молился всем богам, чтобы украинцы поверили, беспилотник улетел, а Спайки теперь в госпитале: «Война правильная, очень правильная, мы воюем, а иначе что будет с границами, и противник всегда будет слушаться Запад». Дальше похороны погибших, рыдают матери и отцы, и, пока камера скользит по свежим могилам, рассказчица за кадром констатирует: «Здесь лежат обычные ребята — не из богатых, а из тех, на чьих костях делается большая политика». Конец.

Немногочисленные пока и преимущественно проукраинские зрители обвиняют Анастасию Трофимову в очеловечивании российских военных, и это обеспечивает при знакомстве с фильмом главный сюрприз — ты ждешь окопной правды и действительно человеческих лиц под военно-пропагандистскими масками (и в этом-то не было бы вообще никакой проблемы, проблемой было и остается как раз расчеловечивание), а вместо этого получаешь огламуренный выпуск передачи «Служу Советскому союзу», и подозрение в согласованности съемок и реплик усиливается не из-за легкости проникновения в расположение войск, Черных наверняка прав — в этом хаосе куда угодно можно пролезть, но источник сомнения в том, что хаоса в фильме и нет — и форма у бойцов новенькая чистенькая, и настроение бодрое, и о 2014 годе ни на минуту не забывают, и даже в часы отдыха дружно читают «Красную звезду» — да, говорят, что в ней нет правды, но читают же. Простенький сюжетный прием — наивная девушка решила разобраться и поехала, — работал бы, если бы к финалу она действительно разобралась, но стоит ли года на фронте такая картинка и такой итоговый вывод (про большую политику на костях небогатых парней) — ну черт его знает. Может быть, дело в том, что все можно простить, кроме плохого кино?

Свои прошлые фильмы Анастасия Трофимова снимала для RT, а из ее соцсетей можно узнать, например, о близкой дружбе с покойным ныне одиозным пригожинцем Кириллом Романовским; материала, чтобы разоблачить хитрую путинскую пропагандистку, достаточно. Но такие разоблачения — самая паскудная форма реакции на кино (и характерно, что среди немногих защитников Трофимовой — Виталий Манский, ныне иноагент и политэмигрант, но в прошлом не просто лояльный, а придворный режиссер — вероятно, пережитая персональная метаморфоза позволяет ему понять, что не так с жанром «она сняла спорный фильм, давайте обсудим ее прежнюю карьеру»), и если уж на то пошло, типаж такой документалистки — что-то среднее между Беатой Бубенец и Еленой Масюк, — всем хорошо знаком, и им не нужна спецслужбистская командировка, чтобы очаровываться мужчинами с оружием, таких девушек и в военкорской среде хватает, почитайте телеграм-каналы типа «Барби на войнушке» — подвох в таких историях не политический, псхологический, и нуждается ли он в разоблачениях — а зачем?

Кому хочется морщить лоб в поисках подвоха, лучше спрашивать не почему Трофимова сняла такой фильм, а почему он, невозможный в 2022 году, теперь легко получил канадское государственное (!) финансирование и попадает в программы западных фестивалей. Это настолько всесильны RT и ФСБ? А может быть, что-то изменилось в восприятии этой войны западной интеллигенцией? Может быть, логика новой Второй мировой, когда всемирное добро противостоит Гитлеру, перестала работать, а радикализм украинских политруков начал раздражать? Когда Запад свернет помощь Киеву, найдутся ведь и те, кто скажет, что вот такие фильмы и стали причиной катастрофы, но ведь нет — фильм стал только одним из (и далеко не первым) проявлений нового, гораздо более скептического взгляда на эту войну, который обрел легитимность на Западе в последний год-полтора, и в котором Анастасия Трофимова (и RT, и ФСБ) не виноваты совсем. Старшее поколение пользователей социальных сетей помнит, как украинские блогеры делали нас украинофобами, теперь история повторилась на уровне мирового кинодокументального сообщества. Дальше — только политики.

А фильм — что фильм. Его можно с одинаковым успехом показать и по «России-1», и по «Дождю», точно так же, как обычный военкорский контент нравится и Z-публике, и ее критикам (Кашеварова написала, что в армии творится какой-то ужас; патриот скажет — вот правильно, сейчас решим проблему и победим, а либерал порадуется — вот, мол, даже военкоры признают, что у них не все в порядке). Можно было бы сказать, что вот вам и интрига, кто первый покажет, но нет, интриги нет, если уже сейчас, на стадии фестивальных премьер, антипутинский медийный мейнстрим уцепился за очеловечивание российских солдат и борется с ним, не замечая, как изменилось время.