Альбом Монеточки «Раскраски для взрослых» — точка, в которой сошлись «Медуза», «Вечерний Ургант» и еще какие-то неуловимые силовые линии отечественного культурного поля; когда статусный филолог вдруг начинает выяснять, что имела в виду Монеточка в песне «Каждый раз», это тоже стоит считать аргументом в пользу того, что перед нами что-то большее, чем просто очередной поп-альбом. Именно выход за нишевые пределы отличает Монеточку от тех, с кем ее сейчас ставят в один ряд — ни Гречка, ни «Комсомольск» пока ничего такого не произвели. Поп-альбомы принято рецензировать, и это в какой-то степени ловушка — у Монеточки ищут музыкальные цитаты из Цоя или Кенни Джи, ищут поэтические цитаты из Цветаевой или Андрея Белого, но ответа на вопросы о феномене это не дает, на то он и феномен.

Феномен — это прежде всего время. Разговор о титанах постсоветской русской культуры невозможен без учета сопутствовавшего им исторического контекста, да и превращение в титанов вообще происходит именно в тот момент, когда писать и говорить об альбоме, книге или фильме приходит в голову не только профильным критикам — так было с «Братом-2», так было с «Generation П» и, очевидно, именно так происходит сейчас с «Раскрасками».

Стык весны и лета в этом году — отличный момент для рождения феномена, потому что (так совпало) прямо сейчас можно увидеть, что ждет того, кто прорвется. Бесспорные феномены предыдущих поколений переупаковываются с учетом эстетических потребностей нашего времени — Виктор Цой и Майк Науменко только что превратились в модных киногероев, Земфира в очередной раз отыграла на вечеринке Петербургского экономического форума, и раз уж Монеточку сравнивают с великими предшественниками, пусть она видит, что ждет ее через двадцать или сорок лет, если победу в борьбе за право стать символом конца десятых одержит ее альбом (а сейчас кажется, что шансы очень неплохие — из серьезных конкурентов только Шнуров, который несмотря на все успехи последних лет все равно слишком связан с нулевыми). Успех и слава в России лишены линейной логики, и настоящие риски только и начинаются после того, как феномен станет феноменом, а не очередной группой «Грибы».

Сравнение с ранней Земфирой — почти неприличный штамп, но штампов не стоит бояться; Земфира действительно уже почти двадцать лет остается эталоном артиста, сумевшего выйти за пределы отведенной ему роли в шоу-бизнесе и повлиять на облик эпохи вообще. Пожалуй, вторым за эти двадцать лет артистом, подпадающим под такое описание, можно назвать, как бы это кощунственно ни звучало, Стаса Михайлова, и то, что в песне «Русский ковчег» его упоминает Монеточка, тоже имеет значение — если бы Михайлов был просто певцом, Монеточке вряд ли пришло бы в голову петь о нем, рифмуя с иконостасом. Но он лицо своей эпохи. Как Земфира в 1999 году зафиксировала запрос на новую культуру, заведомо более вестернизированную и совсем не советскую в отличие от того, что было в девяностые, так и Михайлов, впервые собравший Кремль спустя десять лет после того, как Земфира собрала «Олимпийский», стал живым символом консервативного реванша с крестом на груди и духовностью в надрыве. Земфира 1999 года стала первым бесспорным голосом поколения, сформировавшегося после СССР и именно к концу первого постсоветского десятилетия обнаружившего потребность в своей культуре (Пелевин и Балабанов — конечно, то же самое). Стас Михайлов десять лет спустя пришел вместе с огосударствлением всех сфер жизни, он был бы невозможен, если бы именно этот консервативный образ с крестом, отсылающий то ли к чиновнику, то ли к силовику, не стал к концу нулевых бесспорным символом жизненного успеха. Земфира закрыла девяностые, Михайлов закрыл нулевые. Если составлять этот ряд именно так, — Земфира, Стас Михайлов, Монеточка, — то такая последовательность даже в виде гипотезы внушает оптимизм. Очередной запрос на новое, подтверждаемый успехом «Раскрасок для взрослых», выглядит гораздо симпатичнее того запроса, который был десять лет назад. Монеточка закрывает десятые и, по крайней мере, готова выключить за собой свет — может быть, потому альбом и производит такое впечатление.

Культурные феномены всегда привязаны к развитию общества. Современникам казался эпатажным слоган «Певица, которую ждали», сопровождавший дебют Валерии, и даже если той самой певицей оказалась не она, слоган был убийственно точным — Россия начала девяностых действительно ждала новых голосов, потому что прежняя иерархия с Пугачевой во главе сломалась вместе с советской системой. Но и Пугачева в семидесятые была «певицей, которую ждали» — советское массовое общество стремительно обуржуазивалось и нуждалось в собственном голосе, которым и стала исполнительница песни «Арлекино». Феномен невозможен без социальной базы. У Пугачевой это было новое советское мещанство, у Земфиры — те, применительно к кому не прижилось определение «новейшие русские» (то есть более цивилизованные люди, пришедшие на смену «новым русским» в малиновых — или земляничных, как у Монеточки, — пиджаках), у Михайлова — сентиментальные государственники, и, очевидно, Монеточка тоже должна представлять кого-то, кого десять лет назад еще не существовало как влиятельной социальной группы, а теперь эта группа существует. Как ее описать? В самом общем виде: люди, прожившие всю жизнь при Путине; люди, воспитанные социальными сетями; люди, чьи культурные и социальные потребности так или иначе выходят за пределы того, что могло им дать предыдущее десятилетие. Очередные «новейшие русские», отделенные от предшественников не столько политическими, сколько эстетическими разногласиями, с одинаковым равнодушием оставляющие в прошлом и телеведущего Соловьева, и Навального, и вообще все и всех, что символизировало уходящее десятилетие. Люди будущего, о котором сейчас приятно думать с оптимизмом, но которое, когда оно наступит, окажется ничем не лучше нашего настоящего.