Кровь с площади смывали шлангами, вода бежит по асфальту, подхватывая одинокую женскую туфлю — эту сцену надо понимать так, что если бы в 1962 году было можно, 25-летний Андрей Кончаловский снял бы ее тогда точно так же, неореализм, модно. А сценарий тогда писал бы, наверное, Шпаликов (Кончаловский, мы помним, даже играл в, наверное, лучшем фильме по его сценарию — чуть ли не в том же 1962 году), и даже безо всякого «бы» — он ведь и написал, пусть и через десять лет после Новочеркасска, сценарий назывался «Девочка Надя, чего тебе надо», там героиня — разуверившаяся активистка, кандидат в депутаты Верховного совета! — в финале сжигала себя на городской свалке (сценарист, как мы знаем, после этого вообще повесился), и теперь даже не скажешь, что если кому-то придет в голову довести ту работу Шпаликова до готового фильма, пусть Надю играет Юлия Высоцкая. Все уже случилось, она сыграла — ее героиня здесь очень похожа на ту, шпаликовскую. И, прищурившись, как Клинт Иствуд, Андрей Кончаловский смотрел ей вслед.

Собственно, это и есть главный спойлер, о котором нужно предупреждать тех, кто привык получать впечатление от кино непосредственно в процессе просмотра, так что, если собираетесь смотреть и не хотите, чтобы вам рассказывали, что там к чему — дальше не читайте, а остальным по секрету: Кончаловский снял о Новочеркасске полноценный шедевр. Возможно, это лучший его фильм. Совершенно точно, это лучшая роль Высоцкой (кстати, все ли знают, что Новочеркасск — ее родной город?). Что касается общего зачета антисоветских картин, «Дорогие товарищи» могли бы претендовать на вершинную строчку и там, но есть сомнения по поводу того, что фильм укладывается в определение антисоветского. Он, что важнее, несоветский (советским-антисоветским был, скажем, десятилетней давности фильм другого заслуженного ветерана Андрея Смирнова «Жила-была одна баба» о Тамбовском восстании), и положительные сигналы из Венеции, указывающие на то, что Кончаловский там в этом году фаворит, безусловно объяснимы. Это не кино о советском строе, и это даже не кино о тоталитаризме. В самом общем виде, или даже, прямо скажем, в конвертируемом, понятном ненашему человеку пересказе — кино о власти и о плохом кризисном менеджменте, когда неадекватность реакций закручивает воронку катастрофы, и из последовательности не тех решений получается полноценная трагедия. Такой сюжет (с понятными поправками) возможен на каком угодно европейском или американском материале, но все же точнее было бы считать «Дорогих товарищей» криминальной драмой наподобие «Печати зла» Орсона Уэлса, когда весь город существует в пространстве непрерывного преступления. Собственно, это и есть самый адекватный и самый несоветский (а по нашим постсоветским стандартам — и неприлично радикальный) взгляд на советскую власть как на колоссальную криминальную группировку, одним из множества преступлений которой и был Новочеркасск 1962 года.

Забытой страницей истории новочеркасские события не назовешь — понятно, что в официальной российской политике памяти все мрачные эпизоды советской истории спрятаны где-то в тени 1945 года, но, по крайней мере, всего пять лет назад на Первом канале с большим успехом прошел большой сериал «Однажды в Ростове», наполовину посвященный Новочеркасску 1962 года и честно зафиксировавший весь новочеркасский канон перестроечной прессы — директор Курочкин там предлагал рабочим есть пирожки с ливером, если не хватает денег на мясо, на деревьях во время расстрела демонстрации сидели дети, и стрельба «поверх голов» обернулась стрельбой по детям, генерал Шапошников отказался стрелять в народ, но генерал Плиев выполнил приказ за него; наверное, это тоже может быть спойлером, но от того канона у Кончаловского остался только плакат «Хрущева на колбасу» над колонной демонстрантов, а даже коллизия Шапошников-Плиев подана (без нарушений исторической достоверности) так изящно, что ни того, ни другого не получится назвать ни героем, ни палачом. Со штампами Кончаловский вообще обращаться умеет очень хорошо, играет с ними, ни разу не оступившись. Демонстрантов расстреливают под советско-финский хит «Эй, рулатэ» на стихи Владимира Войновича, и это, конечно, очень по-голливудски, а песня Дунаевского «Товарищ, товарищ!» из фильма «Весна», возникающая в самые страшные моменты — чистый Балабанов. Есть явная цитата из Джармуша, когда в ключевой сцене неясно, все ли ее участники живы, или кому-то это уже кажется. Даже из «Чистилища» Александра Невзорова есть цитата в виде титра, про который понятно, что все будут обсуждать его отдельно от фильма. Есть левиафановская водка из горла. Есть Солженицын со Спиридоном из «Круга первого» — когда героиня-коммунистка объясняет старику отцу (прекрасная роль Сергея Эрлиша) про временные трудности, тот почти дословно по Солженицыну отвечает, что скорей бы Кеннеди на нас атомную бомбу сбросил — тогда бы и временные трудности все разом закончились. Есть и штамп из постсоветских сериалов — обязательный положительный чекист (уравновешенный, впрочем, нетипичной для современного русского кино институциональной омерзительностью КГБ как такового). Автомобили, прически, шляпы, оружие и даже соотношение сторон в черно-белом кадре — нуар, но есть даже сцена на крыше из перестроечного «Плюмбума», и ты откроешь рот, чтобы сказать «Перебор», а Кончаловский тебя опережает, и рот остается открытым уже в хорошем с точки зрения киносмотрения смысле — от удивления, от ужаса, от волнения. Саму формальную причину новочеркасского кризиса (подорожало молоко и мясо, а зарплаты рабочих, наоборот, понизили) зрителю рассказывают на первой минуте фильма в постельной сцене — наверное, чтобы напугать прямолинейностью, но, с учетом дальнейшего сюжета, это не более чем добрая шутка.

Та категория дуболомов-гиков, которая коллекционирует киноляпы, тоже будет вознаграждена — на новочеркасском соборе золотые кресты (в реальности тогда он был ремонтной базой для сельхозтехники), секретарь обкома Басов, страдая от жары, говорит «Бангладеш» за десять лет до появления такой страны, а в ванной в советской квартире — нетипичная для 1962 года полиэтиленовая прозрачная шторка, и зритель-маньяк запомнит эту шторку, а к концу картины вычеркнет ее из списка, потому что прозрачный полиэтилен — это саван безымянных новочеркасских похорон, сильный и страшный (и, кажется, исторически достоверный) образ.

За что Кончаловского-историографа стоит отдельно поблагодарить — он вообще никак не спекулирует на том, что в новочеркасской войне с обеих сторон участвовали плюс-минус одинаковые советские люди. Советская власть здесь — такая действительно нуарная инфернальная сила, абсолютные нелюди, противостоящие людям, без вот этого вот «это наша история» и «мы все виноваты» или «народ с собой такое сделал». И чтобы не было сомнений, что перед нами не какой-то разовый эксцесс в вообще положительной советской истории, отец героини переодевается в казачью форму с Георгиевскими крестами, ставит на стол икону Казанской Божией Матери (героиня смеется — давно ли ты молиться начал; ближе к финалу, запершись в горкомовском туалете, станет молиться и она; и такое совсем «для своих» — икону дед хранил завернутой в газету «Часовой») и читает вслух запредельно кошмарные письма родственников времен расказачивания, комментируя их — «На Дону Бога нет».

Невероятное, сильнейшее кино, и при этом — в общем, прорывное, солженицынской мощи историко-политическое высказывание. Эпизод геноцида, эпизод убийства народа, переосмысленный с уникальной по нашим временам бескомпромиссностью, когда советским палачам нет вообще никакого снисхождения вне зависимости от того, кто перед нами — член политбюро или дворник, затирающий кровь на асфальте. Кровь, конечно, на жаре сразу въелась в дорожное покрытие, площадь пришлось асфальтировать заново; они думали, что можно положить новый асфальт, и память через него не прорастет. Тоже ведь совсем штамп, но штамп в прямом значении слова — так советскую власть в нашем кино еще никто не припечатывал.