Герману снилось, что он стоит в очереди за солнцем. Ему шесть лет, на нем панама и голубые шорты. Мама отправила его совсем рано, и на улице еще прохладно. Мятая желтая бочка – почему-то с надписью «Масло» – заняла позицию на углу Энтузиастов и Морской, а к ней уже выстроилась очередь из жителей ближайших домов. В руках у них бидончики и небольшие канистры. Впереди Германа стоит тетка в красно-цветочном платье, а сзади – дед с длинной бородой поверх застиранной армейской гимнастерки.

– Двух литров не хватит, – говорит дед кому-то за своей спиной. – Не. Тут такое дело – не окрошка же. Надо три…

Зазвонил телефон. Открыв глаза, Герман еще несколько секунд соображал, где находится, а потом отбросил одеяло и нащупал ногой стоящие около кровати тапки. Он доплелся до кресла, откуда раздавался телефонный клекот, но найти трубку получилось не сразу: прежде чем ее обнаружить, Герман выгреб из-под подушек несколько монет, фантик и какую-то книжку. Когда он всё же сказал «да», выяснилось, что к телефону можно было и не подходить – звонил братец Боря.

Он сначала делал вид, что хочет просто поболтать.

– У тебя с Викой как? – спросил он первым делом.

– Не знаю. Я ее уже полгода не видел.

– Срань господня! – поразился Борька. – Вы все офонарели, что ли? Вы же лет шесть…

– Семь.

– Да-а-а, – вздохнул Боря, – ублюдство какое-то сплошное.

Потом Боря спросил про Мохнатова. Притворно удивлялся, что у Германа нет каких-нибудь скабрезных подробностей. Что-то молол насчет предсказаний.

Однако Герман даже не подумал купиться на внезапное внимание брата к его личной и рабочей жизни. И верно – Боря скоро проявился: ему нужна была справка о прописке в квартире родителей и ему нужны были деньги.

– Денег нет, – предупредил Герман, – я тебе серьезно говорю. Справку на неделе можно сделать, а деньги ищи сам.

– Совсем нет? – недоверчиво поинтересовался Боря.

– Совсем. Откуда деньги, если мне продуктами выдают?

Брат принялся что-то задумчиво насвистывать в трубку.

– Может, тогда продать чего? Позарез ведь надо.

Герман вздохнул:

– Боря, мама для твоего «позареза» продала что только можно. Я в это – не играю. Уже взрослый мальчик, сам выкрутишься.

– В тюрьму сяду, – весело сообщил Борис.

– Всё в тепле будешь.

Герман взял с полки будильник, убедился, что еще два часа можно спокойно себе спать, и снова забрался под одеяло. Сон, однако, больше не шел. Герман принялся думать про брата; вспомнил историю, как тот унес из дома его телескоп, – и пришел в полнейшую ярость.

– Говнюк, – сказал он, садясь на кровати, – вот не дал же поспать…

Умывшись, пошел заварить кофейный напиток. Телефон еще дважды звонил, но Герман не стал повторять ошибки и остался на кухне. Позавтракал наспех приготовленной кашей и клейким плавленым сыром. Потом включил телевизор и по несколько минут посмотрел каждый из трех каналов.

Мысль о Борьке не шла из головы. На кой черт ему справка понадобилась? Герман вернулся в комнату и принялся потрошить шкаф: давно надо было собрать в одном месте Борькины документы, а теперь где они лежат – поди разберись. По ящикам были разбросаны инструкции по сборке мебели, поздравительные открытки от родственников (которые мама никогда не решалась выбросить, а теперь – в память о ней – не решается выбросить уже сам Герман), какие-то распечатки с маминой работы, договоры, а кроме того, фотоальбомы и коробки с вещами. Всё лежало вперемешку и без какого-то смысла.

Среди прочего Герман обнаружил свой значок часового Старосты, марки с военными дирижаблями и увеличительное стекло. Ни одного Борькиного документа не наблюдалось. Наконец, с нижней полки Герман вытащил бледно-голубую папку.

Он расшнуровал грязновато-бежевые тесемки. Сверху обнаружились шесть фотографий разного формата. На самой большой мама, Герман и Борька сидели под бутафорской пальмой: Герман – в богатырском шлеме и красном плаще, Борька – в перьях и с томагавком в руках. На двух других снимках совсем юная мама обнималась с какими-то своими подругами. На оборотах было написано: «Москва. Галя, Вера и я. 07.07». Еще на одном фото – совершенно выцветшем – на берегу неспокойного моря стоял дед. Тоже молодой, лет не больше сорока. Рукой он показывал в сторону корабля под флагом неизвестного Герману государства: флаг был наполовину синий, наполовину белый или желтый, теперь уже не определить. Оставшиеся две фотографии были портретами Германа и Бориса – такими же, как на школьных виньетках, только побольше. Герман помнил, что его снимали после девятого класса, а Борьку, наверное, раньше, может, в седьмом.

Под фотографиями лежали завернутые в полиэтиленовый пакет коммунальные квитанции, квиточки, чеки и выписки со счетов; мама зачем-то старалась их сохранять.

Здесь же в отдельной прозрачной папке были собраны почетные грамоты и наградные листы деда. Когда-то Герман хотел их порвать и выбросить, но потом передумал: пусть останутся, может, кто-нибудь прочитает и ужаснется.

Дед Савва был архитектором-проектировщиком, начальником бюро. Того самого Бюро-17, которое разработало комплексы реадаптации. Вроде бы даже по собственной инициативной заявке.

Дед проектировал бараки и рабочие загоны, исправительные залы и кельи. А еще Бюро-17 предлагало подходящую мебель, пристяжные цепи, упряжь, повозки, строгие намордники. Это был большой, прямо-таки всеобъемлющий заказ.

…медвежьи ямы в нем, конечно, тоже были. Герман потом долго изучал чертежи в краеведческом – через отвращение, через ползавший по спине ужас. Он пытался представить, как всё это пришло деду Савве в голову, и почему тот решил, что люди согласятся подобное делать. И почему дед в людях не ошибся. И как потом ему удавалось с аппетитом, очень вкусно есть.

Первые пару лет комплексы использовали только для медведей, но потом в реадаптацию стали включать и людей. Староста настоял – а дед не стал спорить, и взялся перекраивать свои чертежи, больше всего похожие на концепт-реквизит ада, под новые габариты.

Его дважды награждали за передовые разработки, в том числе – за «низкопольный гидрокомплекс Еканова», который звали потом «мокрой ямой». И еще – за усердие; за это дали целых четыре грамоты. А потом был еще орден «за заслуги».

Вспомнилась парадная фотография, которая когда-то стояла у матери на комоде: дед скромно улыбается в усы, а его за плечи обнимает пухлощекий крепыш в ярко-синем пиджаке – первый секретарь Старостата. Они в каком-то ангаре, где по стенам висят непонятные детали, кругом рабочий беспорядок… Не сразу заметишь – да и приметив, засомневаешься, – но справа от деда виднеется край медвежьей шкуры на стене.

Дед работал к западу от города; сейчас там ничего, кроме Трансформаторных полей, но раньше стояли огромные рыжие коробки заводов. Мать говорила, что дед хотел переехать еще дальше, на старые федеративные земли. Но туда так никто и не перебрался. А теперь и не помнят про тот нацпроект.

В комнату заглянул Сергей, смерил скептическим взглядом разбросанные бумаги и сказал «мя». Без какого-то смысла. Скорее всего, поздоровался.

– Иди дрыхни, – посоветовал коту Герман, – рано еще.

Он посмотрел на настенные часы – корпоративную дешевку из выкрашенной в красный фанеры; можно потихоньку собираться.

Вернувшись на кухню, Герман вдруг понял, что снова хочет есть. Второй завтрак (обед, ужин – непонятно, как лучше называть приемы пищи после сна, который случается к вечеру) он организовал из бутербродов с «ветчиной питательной». Неприятный привкус попытался перебить «кофе», но не преуспел.

Герман пораньше вышел из дома, чтобы идти до работы неспешно, обдумывая, как теперь сложится его «дальше». Он был из тех людей, которым непременно нужен «план B», а лучше и «план С» в придачу. Стоит быть готовым к ухудшению ситуации, провалу договоренностей, концу света – даже если ты уже живешь внутри другого такого. Герман считал, что именно в этом сценарном планировании – способность выживать, отряхиваясь после оплеух судьбы. И хотя каждый новый раз он находил себя всё менее отряхнувшимся, Герману казалось, что без заранее согласованной с самим собой линии поведения было бы несравнимо хуже.

Теперь, после того, как история с бегством из Рубежного Союза не удалась, нужны были новые планы под всеми буквами. Но в первую очередь следовало понять, каков основной сюжет.

Герман и размышлял об этом, и одновременно понимал, что на самом деле он знает ответ. Просто это такой ответ, с которым крайне некомфортно сосуществовать. Он сразу требует миллиона других вопросов и ответов, про которые даже страшно задумываться. Даже готовому к худшему Герману.

Ответить себе на них – как открыть тревожный чемоданчик. Вот он лежит перед тобой внутренностями нараспашку и требует постиранного поглаженного белья, теплых носков, аккуратно подобранных документов, каких-то пока совершенно неочевидных, но смертельно важных препаратов, сигарет и прочих хабаров для тех, в чьей власти ты можешь оказаться. Но где нужная справка? В какую задницу ты сунул с таким трудом добытые две упаковки капотена? И куда лезть за золотым браслетом, который всё равно отберут при первом же шмоне?

И ты думаешь: наверное, всё же поищу завтра, а лучше – после праздников. Всё же вряд ли потребуют на выход уже прямо сегодня. И ты закрываешь чемоданчик, не убирая его далеко. И каждый день он мозолит тебе глаза и напоминает, что хорошо бы поискать капотен и справку. Но ты снова откладываешь, в общем-то, понимая, что, когда и если, – ты уже не успеешь.

Поэтому надо успеть, думает Герман, у которого чемоданчик никогда не был собран. Надо успеть с новой идеей. Точнее, со старой идеей. Потому что медведи – это очень старая идея, куда старше нынешнего Рубежного Союза. Медведей всегда боялись. А когда с ними удалось замириться – тем более. Помня, что́ люди успели проделать с бурыми, от последних всё время ждут ответки – терактов, диверсий, бунта. Они просто затаились, но никогда не простят, говорят у Германа во дворе. Мы бы вот – разве простили б?

Герман думает, что, конечно, бунт – это насилие, которого и раньше, и сейчас хотелось бы избежать. Еще несколько месяцев назад Герман бы сказал себе, что дело даже не в «избежать», а просто в «невозможно».

Но когда «жужжалка» сказала «АВП 271286 МИФОЛЯЦИЯ 1220 АКСАЙ» – все услышали в этом Аксае намек на одного из прежних медвежьих старших. А после того, как в Порту начались натуральные боевые действия, и туда послали сначала гвардию, а потом и тяжелую технику, – стало ясно, что медведей в самом деле рано считать замиренными.

А еще по всему выходило, что какие-то группы и внутри Союза, и на его окраинах, похоже, тоже ищут выход из изоляции. И для них бунт и смута – возможность наконец перевернуть доску.

Герману становилось всё более понятно, что надо распечатывать «план В». И что с того, что реальность давно и, кажется, бесповоротно превратилась в этот самый «план В», то есть в худший из осмысленных сценариев? Значит, нужно и эту хреновую выдачу разобрать на «С», «D» и что там еще за ними следует.

Почти у самого Репродуктора Герман заметил грузовичок-фургон. Он стоял поперек дороги, утонув одним колесом в большущей выбоине, и напоминал кошку на дыбах. Впечатление усиливали распахнутые настежь двери одновременно с откинутым капотом. Вокруг фургона суетились двое солдат, которые, как показалось Герману, просто не знали, что делать: в свете уличного фонаря было видно, как один из них то забирается на задранную кабину и всматривается в двигатель, то снова спрыгивает на асфальт. Второй в это время совал голову под колёса, что-то там щупал и орудовал большим разводным ключом, потом вылезал, и через минуту всё повторялось.

И только третий участник сцены (очевидно, водитель) в сером комбинезоне и кепке с короткими отвислыми ушами меланхолично сидел в стороне на какой-то куче тряпья и энтузиазма не проявлял. Кажется, он даже что-то напевал.

Грузовики, как и бензин, в Рубежном Союзе абы кому не выдавали, так что оставалось только догадываться, чья судьба сейчас провалилась под мостовую вместе со злополучным колесом.

– Из-за чего встали? – поинтересовался Герман, поравнявшись с водителем.

Тот косо посмотрел в ответ и хмыкнул.

– А не шел бы ты нахер, парень, – сказал водитель со смехом и тут же, без перехода, сообщил: – Сдохла она. Если тебя так тридцать лет дрочить, и ты сдохнешь, как жужа. Спасибо еще, что тихо отошла; могла бы и пердануть нам напоследок.

Герман заметил, что груда тряпья на самом деле – это полосатые матрасы, которые, видимо, из фургона выбросили на дорогу. Очевидный дефицит. Скорее всего, с какого-то секретного склада. Тогда, кстати, ясно, откуда солдаты.

Матрасы мокли в лужицах грязной воды, застоявшейся в выбоинах асфальта.

– Чего солдатики-то так прыгают? – спросил Герман.

– А самоебы потому что, – пожал плечами водитель, – думают, им орден дадут, если до полкана дотащат. А может, жопу не открутят. Только машине так и так кирдык, никуда она больше не дернет. Отмучилась.

Водитель, похоже, был прав. Уже потом, выглянув со второго этажа Репродуктора, Герман увидел, что солдаты бросили истерические попытки привести фургон в чувство и тоже сидят на матрасах, в какой-то прострации пялясь на издохшую машину.

Времени до вахты оставалось еще порядочно, и Герман решил пока не идти за журналом, а заглянуть в ремонтную, где иногда можно было обнаружить Лёху Мерлина. Когда-то это была маленькая студия прямых эфиров, о чем напоминали стены, всё еще сохраняющие часть звукоизолирующего покрытия. Теперь сюда сгружали всё, что некуда деть, но о чем еще не поступало прямых указаний выкинуть. Мерлин занял это пространство самозахватом. Оказалось, ему страшно интересны старые радийные и телевизионные штуки (в которые постепенно превращалось всё в Репродукторе).

Среди прочего мебельного хлама, в ремонтной стоял квадратный столик с арматуриной вместо одной ноги. Сейчас на него были свалены внутренности микшерских пультов, в которых и копался хозяин каморки.

Вошедшему Герману Лёха помахал зажатыми в руке плоскогубцами, и тут же ткнул ими в сторону телевизора без корпуса на одном из стеллажей.

В телевизоре сидел Староста. Задник пресс-кабинета за его спиной был расписан видами здания Старостата и площади Защитников. Тут и там по нему мелкими шкодливыми буквами пробегали слова «Наш Союз сегодня». Разложенные и расставленные перед гостем (или хозяином?) студии микрофоны походили на конфискованный арсенал.

– …в головах просто насрано, – говорил Староста, перекатывая во рту слова и сцеживая их зрителям. – Если кто-то потек чердаком и зовет этих вонючих шавок партизанами… ну-у, такую суку один хрен – пора прислонить к теплой стенке. У нас заебок медицина, утырки всхрюкнуть не успеют, как им дадут занюхнуть газку. – Староста сделал паузу и чуть заметно ухмыльнулся. – Народный суд завсегда прохавает, кто человек, а кто падаль. Мы его для того и держим, чтобы лепил разным подсвинкам во все щели.

Староста любит выступать по телевизору и дирижаблям, любит длинные беседы на радио – у него и начальственный говор особый, никто так больше не умеет. Да никому больше и не положено: сначала дослужись, потом будешь про утырков.

Герман смотрел на шевелящиеся усы и думал, что на портретах Старост, которыми принято увешивать кабинеты, усам всё же не уделяют должного внимания. Они получаются бледными и невыразительными, совершенно обыденными. А вот те, что шевелятся сейчас в телевизоре, – это усы другой касты. Усы героические и властные, усы-аристократы. О них можно делать отдельные передачи, с них можно рисовать самостоятельные портреты. Не исключено, что они даже выразительнее своего хозяина.

– Понял, да? – буркнул под ухом Лёха. – Смешно придумали.

– Придумали что? – спросил Герман, отвлекаясь от своих мыслей.

– Ну, эту геройскую программу, – сказал Лёха, отложив пульт и откусывая от размоченного сухаря.

– Какую программу? – всё еще ничего не понимая, удивился Герман.

Лёха, прожевав сухарь, взялся объяснять. Оказывается, мохнатовский воскресный эфир теперь заменят передачей про героизм.

– Можно будет гореть в танке или, там, выпасть из окна – не просто так, а за Родину, – пояснил он. – Но только это должно быть повторением известного выпадения из окна, в смысле, подвига.

Герман тут же представил, как кто-нибудь в прямом эфире будет бросаться на амбразуру.

– И что, думаешь, пойдут?

– Думаю, уже очередь стоит перед приемными. Всем хочется пайка под аплодисменты.

Герман бросил взгляд на экран.

– Если кто-то не выкупает, за что мы ебем этих удушливых пидоров, значит, он сам узкоглазый недобиток, – уверял Староста, – и конституционка его тоже отпетушит рано или поздно по полной.

Какая-то журналистка в первом ряду отчаянно кивала.

– Ладно, – бросил Герман, – пойду-ка я на обход, документалисты должны уже отвалить.

– Счастливо, – махнул ему Лёха, не оборачиваясь, – посмотри потом про «Можем повторить».

– Ага, – сказал Герман и вышел из ремонтной.

Он думал о том, что и сам планирует кое-что геройское.

Ни на какой обход он не пошел: в 17:50 это было бы странно. Перестав слышать монотонно-задушевный голос верховного, уселся на сосланный в коридор кособокий стул. Мимо проплывали сотрудники Репродуктора, отработавшие смену и теперь спешащие домой. Им предстоит увлекательное путешествие: минут тридцать автобусом, час (с учетом очередей) по продуктовым 3-й категории (продмагов 2-й осталось только два, и до них отсюда больше часа на троллейбусе), затем – до дома, и уже там – в объятья жен и мужей, детей и кошек, Старосты и телевизора.

Герман заглянул в аппаратную, за стеклом которой пряталась студия политмедведя. Кимун был на посту: сидел за большим круглым столом. Перед ним на специальной подставке лежали закрепленные листы с текстом, слева горела маленькая лампа. Микрофон, как всегда, далеко отодвинут – вблизи он начинал истерично дребезжать от тембра медвежьего голоса. Где-то под потолком горело белое табло: намалеванные на нем красные буквы «Вкл.» местами осыпались, у «к» недоставало одной палочки, а «л» не имела верхушки.

– Нас такое объяснение сегодня вряд ли может устроить, – говорил Кимун микрофону. – Наши так называемые друзья с той стороны океана и не скрывают, что приложились к этой теме весьма основательно.

Герман помнил, что когда-то в городе медведи были обычным делом. Они работали не только в Порту, но и на ЖД-станциях, складах и в магазинах. Берлоги на окраинах и тогда жгли, а самих бурых гоняли, на Масленицу, в день Купалы и на Часовую зорьку – особенно. Все мальчишки знали, что в эти дни надо запалить что-то медвежье – или удачи не будет.

Медведей не боялись: жили они всё больше обособленно, по одному. Сбиваться в кучу не любили, вели себя тихо. Больше всего напоминали меланхоличных ньюфаундлендов, которые потеряли к происходящему вокруг всякий интерес, едва выйдя из щенячьего возраста. В телевизоре какой-то юмористический придурок даже успел придумать шутку про медвежий профсоюз. Это было очень смешное словосочетание.

Герман прослушал всю программу Кимуна – на сей раз медведь зачитывал истории заговоров против Рубежного Союза. Изредка, правда, приходилось отлучаться, чтобы выключить свет в оставленных студиях и закрыть двери за теми, кто уже наверняка толкается в вечерних очередях.

Кимун вынырнул из своего «аквариума» неожиданно, одновременно с тем, как погасла лампочка «Вкл.». Он, видимо, собирался по своему обыкновению быстро убежать, но, заметив Германа, остановился.

– Здравствуйте, Кимун, – приветствовал Герман медведя, – продолжение сегодняшней программы не планируете?

Герман не знал, прозвучало ли это для медведя двусмысленно, – но рассчитывал на это.

Взгляд маленьких черных глазок уперся куда-то в область Германовой шеи. Было непонятно, рассматривает ли Кимун собеседника – или просто задумался.

– Здравствуйте, Герман Александрович. Вы любите заговоры?

Всё же понял, удовлетворенно отметил Герман.

– Когда это интересно звучит – люблю.

– Это не я звучу, – не то в шутку, не то всерьез заявил медведь, – это традиция. Об этом и Староста сегодня говорил.

– Вы слушали обращение?

– Слушал, – признал Кимун, – необходимая жесткость. Молодежь. Геройские игры. Интересно. Стоит поучаствовать, как вы думаете?

– А что, медведям тоже можно? – изумился Герман, и тут же сообразил, что это прозвучало уж совсем бестактно. – Ой, извините, Кимун, – попробовал он сгладить впечатление, – я имею в виду, что это необычно, ведь боевые действия…

Медведь смотрел, не мигая, и молчал.

– Я правда не хотел, – отчаянно замотал головой Герман, – просто вы же знаете, что есть определенное отношение…

Он окончательно смешался.

Медведь продолжал пристально смотреть. У Германа вдруг возникло ощущение, что сейчас тот съездит ему лапой по физиономии, и от нее в момент ничего не останется.

– Страшно? – каким-то утробным голосом поинтересовался Кимун.

Он оскалился в подобии улыбки, которая при этом выглядела совершенно людоедской.

– Вы правильно делаете, – сказал медведь непонятно о чем, – так и должно быть. Продолжайте.

Он отвернулся от Германа и заковылял к выходу. В дверях ему пришлось одновременно нагибаться и протискиваться боком – коридоры Репродуктора явно не проектировались под медвежьи размеры.