Кабинет Толички был обычно задымлен до такой степени, что уже при входе начинало подташнивать. Абазов курил не положенные ему по рангу сигареты из хранилищ, а дешевую дрянь вроде «Полета», которую худо-бедно научились производить в последние годы. Причину этого самобичевания никто не знал.

Даже курильщики со стажем быстро начинали задыхаться и тереть глаза. Хитрая Фима поэтому предпочитала вытаскивать директора в холл, а если это не представлялось возможным, разговаривала с порога. Марина, стоя перед дверью с надписью «Генеральный директор. Советник информации», засомневалась, надо ли идти в дымный край. Но никакого выбора на самом деле не было: войти всё равно придется, потому что ей до Фиминой вёрткости еще расти и расти.

Толичка сидел за столом в высоком кресле коричневой кожи и ножиком точил карандаш. Точнее, кромсал: грифель всё время крошился, и от карандаша оставалось всё меньше и меньше. Перед Толичкой красовалась полная раздавленных окурков черная башня – красивая, явно привозная пепельница в рыцарском стиле. На ее боку даже имелся какой-то щит с малоразличимым девизом.

Увидев Марину, Абазов махнул рукой в сторону двух рыжих стульев – садись.

– Ну и что это такое? – поинтересовался директор у Марины.

Та пока промолчала, стараясь по возможности меньше дышать. Она уже давно научилась не отвечать на риторические и двусмысленные вопросы начальства. Вместо этого Марина взялась внимательно рассматривать благодарственные письма и дипломы, висящие в рамках за спиной гендиректора. Их было столько, что стена проглядывала только эпизодически. Анатолия Николаевича благодарили директора и коллективы, Министерство культурного надзора и Синод, лично прокурор, полковники войск связи и какие-то другие, менее известные граждане. Наконец, чуть левее и выше подголовника директорского кресла выглядывала фальшивая голова полярной совы со строгим и даже, пожалуй, осуждающим выражением больших желтых глаз. Марина знала, что сову эту Толичке подарил один из нынешних Старост в те удивительные времена, когда Старостой еще не был. Что-то там у них имелось совместное: проект какой-то или, может, играли за одну хоккейную команду. Фима даже уверяла, что на одном курсе учились, – но это как раз сомнительно.

– Марин, – повторил Абазов, – ты меня слышишь?

– Конечно, Анатолий Николаевич.

– Марин, – произнес Толичка веско, – мы с тобой давно знакомы.

Это было бестактной правдой.

– И я поэтому не даю хода тому, что мне про тебя пишут.

Могу себе представить, подумала Марина, хотя, что конкретно про нее спешат донести, не имела представления.

– Но теперь мне уже извне приходят сигналы. Что ты там сказала народу по поводу Мохнатова, а? Ты в самом деле считаешь, что Володьку нашего Господь наказал?

– К сожалению, не думаю, – признала Марина. – Вряд ли Господь стал бы с ним возиться.

– К сожалению?

– К сожалению. Я ему, конечно, смерти не пожелала бы, но вы же сами знаете, каким он был.

– Он был государевым человеком, Марина. И пока еще есть, кстати.

– Я не о том. Он же постоянно руки распускал. К девчонкам лез. И вот та история с дочкой… Вы же знаете, она к вам приходила.

– У нас у всех есть слабости, – многозначительно заметил Абазов. – Вова, может, был мудак и педофил, но приличный человек. Договороспособный, в отличие от некоторых.

– Да ну, – сказала Марина тихо.

Теперь она смотрела на Толичку, нехорошо так прищурившись, и под этим взглядом даже Абазов заерзал.

– Черт-те что обсуждаем, – сказал он как бы сам себе и недовольно причмокнул. – То есть ты хочешь сказать, что всё – нормально? – Абазов взялся искать на столе сигареты, не нашел и стал поочередно выдергивать ящики стола. – Я так и не понимаю, на кой хрен ты взялась хамить этой курирующей мымре?

– Это она взялась мне хамить, – возразила Марина.

– Слушай, – поморщившись, сказал Абазов и в поисках сигарет исчез под столом, – тебе какое дело? Она от тебя чего-то требовала? Кусала тебя? Нет. Несла пургу и несла. Надо прыгать на одной ноге – будем прыгать на одной ноге. Надо звать жечь медведей – будем звать. Мы – люди не гордые, нам это до одного места. Я вот послушал, отряхнул уши и пошел дальше. А доводить ее – это как себе в руки нассать, и это ссанье себе же в лицо выплеснуть. Тебе очень хочется давать показания конституционщикам, что ли?

– Она даже не из Старостата, – сказала Марина. – Патриотическая общественница какая-то. Максимум, Синод. Мы теперь и таким подлизываем?

– Да какая разница! – рыкнул Абазов. – Старостат, Синод, министерские полпреды, «бдительные сердца» – какая разница, откуда она взялась? Я тебя спрашиваю: зачем нужно было нарываться?!

Марина глубоко вдохнула. Ей отчего-то вспомнилось, как школьный завуч Василина Кирилловна спрашивает: «Почему же вы такие злые дети?!» – и выжидательно смотрит на класс.

– Вы на самом деле ждете ответа? – спросила она тихо и зло.

– Жду.

– Отлично. Тогда можно я схожу за своей должностной инструкцией? Хочу проверить, в каком пункте там про «стелиться под идиотов».

– Пиздец какой-то, – непонятно кому сказал Абазов и ушел к окну; там он всё же обнаружил открытую пачку, вытащил сигарету и закурил.

– Вот почему надо слушать этот бред про 83 %? – очень медленно, почти по складам начала Марина, постепенно выводя себя на крейсерскую скорость. – Кто-то в это правда верит? Нет, все понимают – вранье, но продолжают строить глазки и надувать щеки. Блять! Да что вообще происходит? Сидят лауреаты, профессионалы, как бы заслужившие себя люди. И кивают по поводу того, что всех надо перестрелять, перевешать, в ямы побросать. Может, Староста распорядился не перечить фашистам?!

– Следи за языком! – прикрикнул Абазов.

Он отчаянно покрутил пальцем у виска и, выпучив глаза, показал на телефон.

Марина невольно посмотрела на черный, усыпанный разноцветными кнопками аппарат с маленьким экраном автоопределителя номера. Да знаю я, что тебя слушают, подумала она, вот уж секретов-то я наговорила…

– Значит, так, – сказал Толичка, воткнув в черную башню окурок и достав новую сигарету, – отправляйся-ка ты, дорогая, в отпуск.

– Я и так в отпуске, – сквозь внезапно накатившую усталость улыбнулась Марина. – Разве только вы меня туда отправите насовсем.

– Тогда чтобы больше во время отпуска я тебя здесь не видел, – предупредил Абазов. – Когда выходишь?

– В следующий вторник.

– Мало. Считай, что твои каникулы по дрессировке понтов продлены до конца месяца…

Марина вышла из кабинета и подмигнула секретарше Маше. Нелепая такая девочка, совершеннейшая насмешка над каноном секретарей как длинноногих волооких красавиц. Маленькая, с вечно растерянным выражением веснушчатого лица и совершенно без косметики. Откуда ее такую выкопали?

– Закончилось? – зачем-то спросила Маша.

Марина кивнула:

– Мы немножко поспорили по одной из программ, не бери в голову. Анатолий Николаевич был, как обычно, прав.

Она наискосок пересекла безлюдную приемную и дважды с силой толкнула дверь, прежде чем та открылась. Спускаясь по лестнице, Марина подумала, что всё идет по кругу: всего полгода назад она после похожего разговора выходила из другого кабинета – на Втором канале. Там, правда, не было таблички «Советник информации»; там вообще ничего не было. Когда-то кабинет занимала спортивная редакция, в нем долгое время сидели мальчик баскетбольного роста и рыжая угловатая девочка. Марина никогда не бывала внутри, но, изредка проходя мимо, недоумевала, чем эти двое занимаются бо́льшую часть рабочего дня. Казалось, они запрограммированы на выполнение двух задач: либо скучающе разглядывать стены за спиной друг друга, либо галдеть над заставленным рыбными консервами столом – так они отмечали какие-то бесконечные праздники.

Потом у «спортсменов» кабинет отобрали. В нем быстро сделали ремонт и вынесли старую мебель. Когда в обновленные апартаменты въехал Валерий Авдеевич, то никакой таблички ни на двери, ни рядом с ней не появилось. Просто как-то сразу стало известно, что теперь на сверку материалов – именно сюда, и не еженедельно, а перед версткой каждого выпуска.

Марина тогда была редактором утренней смены. Всем ее небольшим отделом они собирали разные архивные глупости для блока неофициальных новостей. Считалось, что «архивки» демонстрируют, насколько незрелым было прежнее общество, а заодно развлекают, отвлекая.

Сорок лет назад самый жирный в мире кот жил в Ореховой балке. Некогда (за два года до войны, но называть такой срок нельзя, как и произносить слово «война») опыты выявили, что регулярное употребление папоротника увеличивает шанс на рождение двойняшек. Примерно в это же время на будущем юге Союза начали готовить особый соус из медуз… Поначалу ее отчеты, похоже, никто даже не думал просматривать. Гостю хватало игр и с более серьезными партнерами. Однако на втором месяце работы Валерий Авдеевич – низенький очкастый мальчик, даже младше Марины, – всё же вызвал ее к себе.

Марине говорили, что он – мундир, но при погонах Валерий Авдеевич не был замечен ни разу. Он предпочитал черно-спортивное.

– Марин, ты же нормальная девка, – сказал он вместо приветствия, чуть развязно, но доброжелательно, – чего вдруг затеяла?

Казалось, он даже не хотел плохого. Просто такой, старорежимный. Просто не то выбрал слово. Просто…

– Девка? – уточнила Марина.

– Ну, женщина, пойдет? – ухмыльнулся Валерий Авдеевич. – Что, уже и нормальными словами бабу не назвать, да?

– Это не нормальные слова.

– Ну, ладно-ладно, – примирительно поднял вверх руки куратор, – не хочешь – не надо. Садись, поговорим.

Марина не хотела садиться, а тем более говорить, но выбирать не приходилось.

– Ты вот эти кадры откуда взяла?

– Архив Даль-ТВ, его Старостат Репродуктору передал несколько лет назад.

– Ага. И кто его проверял?

– Не знаю, не ко мне вопрос. Но вряд ли Старостат сгрузил бы нам что-нибудь секретное, так ведь?

– Ага. Не знаешь. А нарезаешь из него ты сама, или кто-то помогает?

– Нарезает монтажер. Исходя из закадрового текста.

– Закадрового текста… – повторил Валерий Авдеевич притворно-уважительно и растянул губы в ломаную саркастическую линию. – А ты понимаешь, чем это кончится, Марина Владимировна?

– Чем? – совсем не понимала Марина.

– Ну вот эти акценты, которые в твоих материалах неизвестно кто расставляет, – они же дойдут рано или поздно.

– А?! – переспросила Марина.

Так она узнала, что копание в этих архивах надо закруглять. Повиниться, перекреститься и отойти на три шага в сторону. Потому что кто сказал, что эти, которые с медузами, во время зонального переустройства нормально себя вели? Знаешь ведь, какие вещи на юге тогда творились. Ты вот уверена, что они с правильной стороны оказались? Или кот. Ты вот выставляешь его хозяина на посмешище, а кем он во время переустройства оказался? Может, он герой? Председатель боевого братства? Сначала все эти архивы проверить надо. Разметить. А лучше даже не копошиться сейчас. Время – сама знаешь. К тебе – никаких особых. Но кто передал архив, кто советовал, кто распоряжался – это, конечно, напиши. Лучше – прямо сейчас.

Теперь, второй раз получив что-то вроде половинки волчьего билета, Марина задумалась, зайти ли ей в кабинет – на всякий случай выгрести вещи из ящиков, – или отправиться сразу домой. Решила, что ничего особо ценного в кабинете не держит, так что можно наплевать.

Она пошла вниз, по привычке опираясь на холодные, будто бы отлитые из оружейной стали вороненые перила. На лестнице было многолюдно даже для «Позывного»: куда-то спешили режиссеры монтажа, корреспонденты, инженеры и какие-то неизвестные люди. Хотя они здесь, конечно, все неизвестные. Ну и что, что Марина видела некоторые из этих лиц? Они всё равно – иллюзия, морок. У них нет черт характера и привычек, неизвестно, едят ли они манную кашу и есть ли у них собака. Совы они или жаворонки? Любят ли свою работу, мечтают ли дать начальству по голове цветочным горшком? Сейчас они сделают два шага мимо – и растают, растворятся за спиной. Обернешься – а никого уже нет. И, честно признаемся, никогда и не было.

Марина пересекла широкий холл с турникетом и двумя прозрачными кабинками охраны и уже подошла к гардеробу, когда кто-то сзади выкрикнул ее фамилию.

Марина обернулась и увидела высунувшегося из своего стеклянного куба охранника. Тот поманил ее пальцем.

– Вы ведь Рябинина? – еще громче крикнул он. – Подойдите сюда.

Чуть помешкав, Марина всё же вернулась обратно к турникету. Страха не было, но была какая-то мерзкая тяжесть в груди. Бред, подумала она, на ступенях радиоузла никого не арестовывают…

– В чем дело? – спросила по возможности безразлично.

Охранник с вышивкой «Каргаполов» над левым карманом рубашки внимательно ее оглядел.

– Точно Рябинина? – зачем-то уточнил он и, не дожидаясь ответа, нырнул под стойку; через секунду появился уже с листом бумаги. – Всегда лучше спросить… – пояснил он. – Вам позвонить надо: сорок четыре, пятьдесят два, ноль шесть, – продиктовав номер, охранник сверился с бумагой, – да, ноль шесть.

– И кому же? – поинтересовалась Марина.

Каргаполов снова посмотрел в написанное.

– Чингачуку.

– Чингачгуку, – автоматически поправила Марина.

Сердце подпрыгнуло. Марина безуспешно попыталась совладать с лицом. Нет, всё равно, наверное, можно было заметить на нем и изумление, и радость.

Она выхватила листок из рук охранника и посмотрела на неровно записанные буквы и цифры. Значит, жив. Значит, не поймали.

– Я позвоню от вас, – предупредила она Каргаполова и, сняв трубку, повернулась к нему спиной.

– Да, – сказал усталый мужской голос после семи гудков подряд.

– Я Марина Рябинина, мне передали, что следует позвонить по этому номеру, – как можно тише произнесла Марина.

– Серьезно? – со вздохом сказал голос. – А мне говорят, что следует меньше жрать на ночь… Что нужно?

– Мне нужен Тёма.

Голос многозначительно помолчал. Послышались шаги, потом в отдалении скрипнула дверь, и кто-то стал с кем-то говорить – разобрать слова было совершенно невозможно. А потом установилась полная тишина.

Марина, сама того не замечая, начала нервно переминаться с ноги на ногу. Она поймала косой взгляд охранников, которые, похоже, взялись ее обсуждать, и подумала, что следовало бы, как это делает Фима, им в ответ ехидно подмигнуть. Но нет, она просто отвернулась, чтобы ненароком не поинтересоваться, какого хрена они пялятся. Озабоченные уроды.

– Привет, – неожиданно сказала трубка.

– Привет, – отозвалась Марина, ощутив, как снова подпрыгнуло сердце. – Ты где?

– Давай так, – сказала трубка, – встретимся у тебя минут через тридцать – сорок.

– Чего это вдруг у меня?

– Можно и в ресторан поехать, и на площадь Матерей. Только если нас навестят отличные ребята из конституционки, не удивляйся.

Марина вдруг очень четко представила, как они сидят на скамейке у монумента Матерей. Вокруг – побитые заморозком клумбы: на них еще не до конца осы́пались бордовые цветы, и трава еще не стала бесцветно-белесой. Тёмка ехидно прищуривается и что-то рассказывает, оживленно жестикулируя. А сзади – он еще не видит, но прямо у него за спиной, – останавливается серый «бобик». Из него неспешно выбираются люди в одинаковых черных полупальто и идут к ним, в пяти шагах друг от друга…

– А там, где ты живешь? – скорее по инерции спросила Марина.

– Ну, где я живу, тебе точно не понравится, – хмыкнул Тёма.

– Ладно, – сказала Марина, – давай через час.

Она положила трубку, всё же улыбнулась охранникам и пошла к выходу.

Но у самых дверей ее окликнули снова. Марина замерла. А вот теперь – наверняка, подумала она. Значит, уже даже и в самом здании…

– Вас просит подойти Серафима Эггерт!

К большому ее удивлению, Фима обнаружилась в Репродукторе, только не в своем кабинете, а в буфете, куда она сроду не ходила. Она сидела за круглым пластиковым столиком и с нескрываемым презрением оглядывала всё вокруг.

– Ты же должна быть на чем-то там по программной сетке? – напомнила Марина, присаживаясь рядом.

– Должна, – со вздохом согласилась Фима, – но и спасти свою дурочку-подругу тоже должна. Что ты там наговорила Толе, Марусь?

– Ничего, Фим. Сказала, что не подписывалась облизывать разных дегенератов. И ты тоже знаешь, что не подписывалась.

Фима достала из сумочки сероватую салфетку, протерла ею стол и, поставив на протертое место локоть, наклонилась поближе к Марине.

– Во-первых, говори тише, – предупредила она. – Здесь шумно, но всё равно могут разобрать, если захотят. Во-вторых, мне надо знать, что́ ты конкретно сказала Толе, что он тебя отстранил. Ты понимаешь, что это говно сейчас сразу понесется по трубам? В-третьих, ты ведь в курсе, что ни я, ни Толя тебе не враги? Сама себя только не закапывай, пожалуйста.

Марина демонстративно поставила локти на заляпанную часть стола и, наклонившись уже почти вплотную к Фиме, не понижая громкости, сказала:

– То, что Толя – ссыкло, я знала и раньше. Но теперь он просто отдает нас на съедение всякой глубоководной дряни. Понимаю, у него там особое доверие, особый паек и особый резон. Но почему я должна быть в меню этой ебанины, Фима?

– Послушай, – поджав губы, сказала Фима, – мы ведь все в одной лодке. Он такой же заложник, как и мы.

– Это Толя – заложник?!

– Ну а кто, Марусь?

Марина чуть не задохнулась от этой Фиминой образности.

– Ха! – сказала она. – Давай на пальцах: он – дружок одного из Старост, он там всякий депутат и советник… Он ходит в Старостат как на работу. Собственно, это и есть его работа – быть представителем того света на этом.

– Ну, он же не может из этого выйти.

– Еще как может. Он может сказать: вот этого я делать – не буду. И, ради разнообразия, действительно не делать.

– И кем он тогда станет?

– В твоей логике – не заложником.

Фима улыбнулась.

– Ты же понимаешь, что это невозможно, Марусь?

– Это невозможно. Но не потому, что невозможно, а потому, что Толичка – и есть система. Он не может выйти – из себя.

Фима тоненько засмеялась.

Дверь была не заперта, но он всё равно постучал.

– Привет, дорогая, – сказал Тёмка и помахал каким-то пушистым хвостом: – Принимай.

Он кинул ей в руки этот хвост, который оказался двумя песцовыми шкурками, и прошел в прихожую. Марина потрясенно смотрела на песцов: чудовищная редкость, она даже не рискнула бы предположить, сколько они могут стоить… Хотя Тёма их явно не покупал.

– Это что еще такое? – по возможности холодно спросила она, запирая дверь.

– Это – маленький подарок. Один от меня, второй от Саньки Северова. Он шлет поклон и просит передать, что ты – единственная девушка, которой он хочет дарить подарки и петь серенады.

Тёмка скинул ботинки и в рваных носках по-хозяйски прошлепал в ванную.

– Я, кстати, с ним солидарен, – услышала Марина его голос сквозь шум включенной воды. – Я бы сказал тебе, что ты бесподобна, – но ты ведь и сама в курсе.

Урод.

Из комнаты вышла сонная Собака. Цокая когтями, неспешно проследовала в коридор, обнюхала грязную Тёмкину обувь и сунула нос в ванную.

– А-а-а, зверюга! – радостно завопил Тёма. – Привет-привет, собачище!

В следующие несколько минут из ванной доносились только топот, плеск воды, сюсюканье и добродушное гавканье.

– Как там твоя Сонечка? – спросила Марина, всё еще стоя в коридоре и слушая, как Тёмка играет с псом.

– Какая Сонечка? – искренне удивился бывший, выйдя из ванной с полотенцем на плече. – А-а-а, ты, наверное, Ксюшку имеешь в виду? – Тёмка расхохотался. – Ревнуешь, Маринка? Приятно, черт возьми. Ой-ой, как приятно.

Марина закатила глаза и удалилась на кухню. С деланой серьезностью открыла холодильник, передвинула с места на место открытую банку сгущенки. Хотелось есть, но вытащить при Тёмке магазинные рыбные котлеты ей казалось верхом позора. Поэтому она достала из буфета пайковые галеты и принялась неспешно откусывать от пресной печенюшки, глядя в окно.

Тёмка зашел на кухню (около его ног вертелась Собака) и с удивлением уставился на новый гарнитур – ну еще бы, при нем ничего подобного в квартире не водилось.

– Шикарно, – покачал головой Тёмка, – теперь тебя уже можно раскулачивать. А Ксюшка ушла, – тут же, без перехода, сообщил он. – Не вынесла душа поэта… ну и так далее. Ты же знаешь: со мной попробуй поживи.

– Да уж в курсе, – фыркнула Марина.

– Ну вот. Теперь я снова одинокий мышь. Можешь меня поздравить.

Зазвонил телефон – мама интересовалась, как у Марины на работе и когда она соберется зайти «не на десять минут». Дочь что-то дежурно отвечала. Без эмоций, без подробностей.

– У тебя там кто-то есть? – наконец спросила мама.

– Нет, – ответила Марина и положила трубку.

Во время разговора Тёмка спокойно, без малейшего намека на приличия, пристально разглядывал Марину.

Он был по-прежнему хорош, этот Тёма. Артем Витальевич Коробейников. Метр восемьдесят два, вьющиеся всклокоченные волосы. Черные. И такие же черные, чуть азиатские глаза. Ямочка на подбородке и короткий косой шрам на левой скуле. Спокойный, монолитный, с застывшей ироничной полуулыбкой.

Стрингер. Может быть, последний представитель профессии в городе; по крайней мере, последний из известных Марине. Он зарабатывал репортажными съемками, когда они познакомились, и уехал на очередной эксклюзив в тот день, когда разошлись. Поначалу Тёмка снимал всё подряд и пытался продавать это Первому и Второму каналам. Однако там брали один сюжет из десяти, платили скудно и всё напирали на то, что надо вставать в штат. А когда Тёмку на три месяца посадили за незаконные съемки приграничной полосы – вообще как отрезало: у него перестали брать что бы то ни было. Он принялся халтурить по свадьбам, по каким-то юбилеям… В перерывах впадал в тихие лежачие запои и молчал по несколько дней.

А потом ему повезло. Или не повезло – это как посмотреть. Марина не знала подробностей, но понимала, что он вышел на каких-то нелегалов: не то местных, не то даже импортных.

– Сбываешь за периметр? – как-то спросила она, когда Тёма в очередной раз принес домой кучу странного, явно не союзного барахла; тот кивнул. – А не боишься, что посадят уже по-взрослому?

– Боюсь, – сказал он, – и что? Я и тараканов боюсь. Мне теперь ночью на кухню не ходить?

Последние полгода их совместной жизни он вообще только своими подпольными съемками и интересовался. Съемками – да еще этой, как ее, Ксюшей…

– Представляешь, Фима сегодня заявила, что Толя – заложник, – сказала Марина, чтобы хоть как-то стряхнуть неприятно зашевелившееся чувство… тоски? ожидания? желания вернуть всё обратно?

– Заложник? – переспросил Тёма; он даже слегка наклонил голову, как делает Собака, когда чем-нибудь чрезвычайно поражена.

– Ага. Я сказала, что таких заложников надо…

– Толя – военный преступник, – отчеканил Тёма.

– Ну уж прямо. Он просто трусливый мудак.

– Ты его недооцениваешь. Он не только трусливый мудак. Он еще и всё посчитавший мудак. Как Мохнатов, как Красивый, как другие, которые скоро упадут к ним.

– Ты хочешь сказать, что эти смерти – ваших рук дело? – внезапно поразилась Марина.

Тёма нехорошо так улыбнулся.

– Чьих наших, Марина Владимировна?

– Не кривляйся, тебе не идет.

Тёма прошелся по кухне, в задумчивости открывая дверки шкафчиков и двигая какие-то чашки.

– Не преувеличивай мои способности, – сказал он. – Я бы, конечно, передушил этих сволочей как курей, собственными руками. Но руки пока коротки. Так что я только в команде поддержки. Пусть и каждый из навернувшихся для меня – именины сердца. А те, кто это организует, – мои хорошие.

– У меня он тоже, как ты понимаешь, не значился в близких друзьях, – но и желать кому-то смерти… Ты не думаешь, что это перебор?

– Нет, – просто сказал Тёмка, – не думаю. Ты еще Старосту какого пожалей. Именно эти люди так всё здесь устроили, что никакое изменение без их демонтажа – невозможно. И единственная причина, по которой мы можем перестать их видеть каждый день, – это их физическая утрата. Значит, я – за утрату. – Он помолчал. – …Вот ты говоришь про Толю. Говоришь, он трусливый мудак. Его паек, конечно, стоит сотен там пять, но это – плевать. Он купил его не за деньги, он купил его – за мою безопасность. За безопасность моих и, кстати, твоих друзей. Он возвращается в свой лофт в Гордости Столицы и нюхает в нем «огонек» со своих блядей – за то, что нас ловят, как чумных медвежат, по дворам. За то, что Серега Янин и Маратик в тюрьме. За то, что одни бегут, а вторые – не успевают. А он рассказывает всем нам, как тут всё произрастает и колосится!

– А я? – спросила Марина. – Я у тебя тоже – военный преступник? Я ведь на Толю работаю.

– Ты… – Тёма усмехнулся, покачал головой, а потом убрал улыбку с лица и посмотрел на Марину в упор. – Ты – это интересный случай. Мы как раз скоро сможем проверить, чьих ты будешь. Со дня на день тебе предложат место Мохнатова…

Марина истерично хохотнула, но Тёма не обратил внимания.

– И когда предложат, ты не станешь отказываться – потому что у тебя есть дело.

От того, как вкрадчиво он это сказал, Марине стало не по себе.

– Я бы и так был рад повидаться, а тут повод…

Тёма вытащил из кармана черный шуршащий пакет и положил его прямо на стол.

– Здесь две копии одной и той же нарезки видео. Только документ: натура и синхроны. Всё про нынешнее побоище в доках. Там свидетели, солдаты, «народная» медвежья яма, разграбленное хранилище… Сама посмотри обязательно – очень мозги проветривает. Но лучше не на ночь, а то спать не будешь.

Тёма привалился к стене, рассматривая Марину. Явно надеялся считать ее реакцию. Марина же пока старалась держать лицо.

– Одна копия – тебе, а вторую надо передать в Порту одному медведю. Его зовут Оки, он связной между нашими и китайцами. Ты назовешь ему две первые цифры от сегодняшней «жужжалки», он тебе скажет две последние буквы.

Тёма протянул ей бумажку, на которой аккуратными прописными было набрано: «КАА 850924 ЦУГЦВАНГ 2420 НЕВА».

Ну да, подумала Марина, у него всегда всё просто: китайцы, медведи, побоище. Для него это – нормально. Для него всё нормально. Вот сейчас дать ему по роже – он этому тоже не удивится…

– Тёма… ну вот… какого… хрена, а?! – роняя слова по одному, зло заговорила Марина. – Какого хрена ты припираешься ко мне через четыре месяца – и делаешь вид, что мы какие-то одноклассники, я не знаю, двоюродные брат и сестра?! Почему ты считаешь нормальным прийти, свалить здесь какое-то свое говно и снова испариться?!

Тёмка пожал плечами:

– Не знаю. Потому что ты – хороший человек, и я тебе доверяю?

– Какая же ты сволочь, – сказала Марина тихо.

– Конечно. С этим никто и не спорит. Но если ты не включишь и не передашь то, что в пакете, то, что ребята собирали, рискуя шкурой, – это никто никогда не увидит. Давай ты не будешь мне мстить таким образом, ладно? Сочтемся как-нибудь иначе?

– Сволочь, – повторила Марина. – Вали отсюда. И сделай милость – шкурки свои забери.

…После того, как он исчез, Марина еще долго бродила из угла в угол, без аппетита ковыряла котлеты и рассматривала металлический футляр, в котором лежали диски. Включать записи она пока не решалась.

Марина принялась обзванивать традиционные места вечернего отдыха Серафимы – коммерческие рестораны, которые низовая общественность уже миллион лет требует позакрывать, но всё обламывает зубы. Эти удивительные порталы больше в воображаемый, чем в сколько-нибудь настоящий мир, где никогда не знали продуктового дефицита, где плохой тон – упоминать новостное, где собираются люди в костюмах как на довоенных фотографиях, где ночь – это день, и наоборот. Иногда Марине казалось, что Фима живет в этих чудом сохранившихся оазисах свою главную, единственную и настоящую жизнь, а роль кураторши телевизионной жвачки – она так, побочная сюжетная линия, цепь сновидений.

На третьем ресторане Марина вышла на след. Томный женский голос многозначительно протянул: «Я вас внимательно…».

– И я вас, – сказала Марина. – А не видите поблизости от себя пепельную блондинку в японском? Можете спросить, вдруг Серафима отзовется старой подруге?

– Посмотрим, что можно сделать, – ответил голос не менее многозначительно.

Минуты три Марина слушала тишину.

– Привет-привет!

– Ой, – от неожиданности Марина едва не подпрыгнула, – напугала.

Фима заливисто расхохоталась.

– Тут очень нарядно, – поделилась она, – они поменяли интерьер. Телефон в каких-то подушках, я его даже нашла не сразу. Давай приезжай, я тебе расскажу новую мульку, – она хихикнула, – подробности, что называется, письмом.

– У меня тоже новая мулька – от Тёмы, – сообщила Марина.

– Да? Очень мило. Вот заодно и поделишься.

Марина скосила глаза на упавшую у ее ног Собаку. Наверняка подслушивает.

– Хорошо, – сказала она, – а адрес какой?

– Маруся! – возмутилась Серафима. – У меня у самой топографический кретинизм, но ты уже чересчур. Это у Гагаринской площади. Угол Космонавтов и… черт, как она теперь называется? Морская. Да мы были здесь с тобой месяц назад!

– Ты голову себе накурила, – заметила Марина, – не была я там никогда…

«Птичье молоко» Марина помнила совсем другим. Раньше внутри была барная стойка, подсвеченная тусклыми зелеными лампами. На стенах – стилизованные под развевающиеся флаги банкноты то ли выдуманных, то ли давно исчезнувших стран, карикатурные портреты каких-то скряг. Меню с заголовком «Декларация о расходах» и девочки-официантки в выбеленных фартучках. Всё это называлось бар «Буржуй».

Теперь стойку обили веселенькими бутафорскими кирпичиками разных цветов, в потолок натыкали светильники, похожие на заросшие шерстью кокосы, – с них чуть не до пола свисало что-то вроде лиан. На окнах стояли кадки с лилипутскими пальмами. Плюс обои, разрисованные птицами: желтыми колибри, зелеными попугайчиками и отчего-то красногрудыми снегирями, совершенно неуместными в окружающих «тропиках». Вместо стульев для посетителей по полу были разбросаны подушки, такие же разноцветные, как стойка. Столам отломали ножки и тоже опустили на пол. Персонал – в блескучих халатах и туфлях с загнутыми носками – бороздил подушечный океан, периодически круто пикируя вниз, к залегшим между столами посетителям.

– А помнишь, – сказала Фиме Марина, – как ты и твоя банда безуспешно пытались сюда попасть?

Это в самом деле было козырное место.

– Ой, – махнула рукой Серафима, – это было три жизни назад. Сейчас как вспомнишь – так вздрогнешь.

Марина подумала, что это как раз теперь она вздрагивает куда чаще, но вслух ничего не сказала.

Фима, которая уже успела переодеться из делового в вечерне-неформальное, лежала на груде красных подушек с золотистыми кистями и периодически прикладывалась к кальяну. Теперь Маринино отстранение от работы она назвала «подарком» и сказала, что это даже хорошо. Давно пора отдохнуть. А с Толей – уладится. Она сама похлопочет. По поводу же Тёминого появления Фима только фыркнула.

– А в следующий раз – на коленях приползет!

Марина представила ползущего на коленях Тёму. Моментально дорисовались кровь, два пулевых ранения – и вот этот его спокойный, убивающий взгляд.

– Теперь я тебя точно выгоню в нормальный отпуск, – пообещала Фима, – а то всё сидела и сидела здесь. А зачем? Надо срочно «ехать на юг».

– Юг, – сказала на это Марина, – это всякий Крым был.

– Дорогая, кто же виноват, что всё развалилось? Не стреляться же нам из-за того, что нет Крыма.

– Зачем стреляться, – ехидно заметила Марина, – некоторые мои знакомые предпочитали травиться.

– Бр-р-р, – Серафиму передернуло, – нужно же тебе было об этом вспомнить! Это когда было-то? В семнадцать лет у многих мозгов нет.

– Ну да. Ни мозгов, ни Крыма.

– Вот дрянь, – глядя на ухмыляющуюся Марину, сказала Фима с нежностью. – Но я тебя всё равно выставлю в нашу заповедную деревушку на недельку-полторы, не сомневайся.

– Тогда за тебя, мать, – Марина подняла бокал.

– Ага, – кивнула Фима и снова потянулась к кальяну.

Они перемыли кости общим знакомым с работы. Обсудили нового Фиминого мужика – Олега. Старого Фиминого мужика Савелия. Фимину сучку-сестру. Немного Тёму – но Марина благоразумно не рассказала про диски и Порт. Наконец, довольная и по-прежнему хихикающая Фима сообщила:

– Мне предложили мохнатовское время.

– Чего?! – переспросила Марина с ужасом.

– Время его программы. Чтобы я собрала – свою. Толя поддержал.

– Хрена! – сказала Марина; она вспомнила, что говорил Тёма, и отпила еще настойки. – И?

– Не знаю, – покривилась Фима, – стремно как-то.

– Стремно?! Я думала, ты за такое душу продашь! Да и без тебя очередь выстроится…

Фима смерила подругу скептическим взглядом.

– Ничего-то ты, мать, не ловишь, – вздохнула она. – Никто его время не хочет, потому что никто не хочет оказаться на его месте.

– В смысле? Сдохнуть от инсульта из-за непомерного пьянства? Или теперь думают, что это его – свои?

Фима вздохнула.

– Инсульт там, не инсульт, свои, чужие… Это бабушка надвое это самое. А новостным поводом стать никому не хочется.

Марина качнула головой, поежилась и хватила еще настойки – эта, на шишках, была очень даже ничего.

– Но ты же вот – не суеверная, Марусь.

– А?

Серафима выпустила в ее сторону струйку белого дыма.

– Бэ. С тебя – концепт нашей программы. Чтобы показать Толе, что мы на что-то годимся. А там – разберемся, что дальше делать. – Фима положила на язык кусок бурого сахара и стала его задумчиво посасывать. – Ты у нас – надежда прогрессивного человечества. Одна дельная идея, или пять – приемлемых, а потом – отпуск!

– Бред какой, – сказала Марина. – Ты еще скажи, что написать нужно – до завтра.

Фима хмыкнула.

– С чего это? До четверга у нас вполне есть время.

– Тогда в пятницу ты отвезешь меня в Порт.

– В Порт? А Порт-то тебе зачем?

Дома Марина поставила в прихожей пакет и, подняв валяющийся поводок, повела Собаку на вечерний моцион.

Они сделали круг по двору, а потом вышли в сквер перед Горным институтом. Здесь лучи прожектора с институтской крыши выхватывали из темноты маленький пятачок пространства, в котором умещались скамейка без доски в спинке и неокрепший дуб – тоненький, метра три в высоту. От скамейки по направлению к институту квадратными плитками была выложена площадка с муляжом фонтана в центре. Воду экономить стали, а от любви к фонтанам, мостикам и другой архитектуре былой роскоши так и не охладели.

В темноте не было видно, но Марина знала, что двух плит – не хватает. Во времена ее детства здесь стоял памятник мальчишке-часовому с медведем. На парнишке – съехавшая пилотка и кое-как повязанный галстук. Он протянул руку пожать лапу медвежонка, который смотрит слегка испуганно, но лапу не убирает.

В школе им рассказывали, что были такие Генка и медвежонок Каннаки. Они встретились, когда люди бежали от войны (в школе это называлось передислокацией). И чья-то семья – Марина уже не помнила точно, чья именно, – второго усыновила. В общем, это был трудно представимый в нынешние времена памятник дружбе народов. И, кажется, еще подвигу. Что-то там эти Генка и Каннаки потом совершили, спасли, что ли, кого? Или погибли героями?

Пока Собака бегала по своим делам, Марина сидела на скамейке и задумчиво смотрела в ту точку, где Генка и Каннаки шли на контакт. Она вдруг вспомнила, что когда-то завидовала Генке: ей тоже хотелось друга-медвежонка, и ей тоже хотелось в подвиг.

Вернувшись домой, Марина взяла ручку, два листа бумаги и пошла на кухню. «В рамках Национального приоритета», – быстро вывела она, и удивилась, как эти слова выскакивают сами собой. – «“Можем повторить”: развлекательно-патриотическая эпика. Концепция программы базируется на уважении к памяти героев Союза и необходимости актуализировать в массовом народном сознании образ неболезненного, доступного каждому самопожертвования, призвана подчеркнуть необходимость служения общественному благу, вызвать импульс сопереживания и одновременно сформировать у “аудитории дивана” ощущение “и я так могу”…»

У нее выходила программа, в которой отобранные специальным телевизионным жюри участники станут соревноваться в как бы опасном для жизни (степень опасности нужно будет потом пощупать на фокус-группах) геройстве, про которое раньше только читали книжки или смотрели кино: переносят космические перегрузки, крепят собой переправу, выбираются из горящего танка.

Исписав первый лист, Марина походила туда-сюда по кухне, размышляя: совсем чушь придумала – или сойдет для сельской местности. «Сойдет для сельской местности», – так говорил отец, который вычитал это, поди, в какой-нибудь из своих бесконечных припрятанных книжиц. Так-то какая еще «сельская местность» у нас, в Рубежном Союзе?

Она сошлась сама с собой во мнении, что если не задирать планку – а это, собственно, никому и не надо, – то может и прокатить. Главное – название козырное. А название всегда определяет.