На самом деле, один раз он уже пробовал уходить – в четырнадцать лет. Конечно, это была, скорее, детская выходка, чем что-то осмысленное. И тем не менее.

Тогда они вместе с Лёвкой Шурвиным пытались угнать катер береговой охраны. Долго ползли по горячей плите порта, прятались за грудами гнутой арматуры, с полчаса возились с замочным тросом, который до этого намеревались перекусить за минуту… Лёвка порвал куртку и протер штаны на коленях. Герман разодрал локоть и влез ботинком в гудрон. Страшно напекло затылок и шею, хотелось есть, но еда была – только для второго дня плавания.

Они рассчитывали – на два дня.

…Катер взяли, когда Лёвка с Германом всё же завели двигатель.

Даже по прошествии восемнадцати лет Герман отчетливо помнил смешанный запах бензина, умершего моря и какой-то сгнившей в лодке дряни. Помнил дикие Лёвкины глаза и крик: «Давай! Сильнее рви!». Помнил, как пограничник без фуражки пальнул в воздух и стал неспешно спускаться с пригорка, держа короткоствольный автомат наперевес. Помнил тряску в милицейском «бобике» и гнусавый голос сержанта, заполнявшего протокол. И сырые стены камеры, и растрепанную мать, и разбор на лицейском совете.

Это было очень глупо и очень опасно. Причем далеко не только для Лёвки с Германом.

А теперь вот – чуть ли не с теплотой вспоминается. Счастливое, сука, детство. Память выдавливает куда-то гнусные рожи вожатых, общупыванья перед допросами, открывшую окно и орущую, что выбросится, мать. Память – врет и убаюкивает.

Память – замполит.

…Никуда уплыть, конечно, не получилось бы – они даже не представляли, что́ находится в ста метрах от охраняемого периметра, не то что – какой там фарватер у контрабандистов.

Впрочем, сейчас тоже непонятно, что́ если не в ста метрах, так в десяти километрах. Наверное, Китай. Не могло его совсем размазать, вранье это. И то, что из Порта идет, – явно китайская кустарщина. А может, и Япония есть – чем черт не шутит. Вдруг «японские шпионы» всё же – не только паранойя Старостата, но и хоть какое-то подтверждение того, что «большой мир» не сгинул? Вдруг власти – скрывают?

Вот Вагель должен знать такие вещи наверняка.

…Герман названивал Шурику Вагелю уже вторую неделю, но пока подполковник не брал трубку. Это был его детский еще приятель, книжный мальчик, умница и отличник, неожиданно для всех ушедший в армию, да не во флот, не в инженерку, а прямо в штурмовики. Тогда еще считалось, что нужны штурмовики, и их (из-за бесконечных попыток прорваться сквозь поля) был постоянный некомплект.

Все схватились за голову, пробовали Шурика оттаскивать, мать в ногах валялась… Не помогло. Вагель пропал. Потом вернулся. А потом пропал снова – вроде бы пошел в разведчики, или еще в какое-то шпионство. И вот, к своим тридцати семи, дослужился до подполкана.

Они с Германом иногда – нечасто, конечно, – встречались. Шурик рассказывал о погибших сослуживцах, о странном и просто о ерунде. Герман слушал и старался не задавать вопросов. После вопросов Вагель будто переключался: надолго замолкал и залипал взглядом в одной точке.

Пару месяцев назад Шурика назначили шефом второй погранзаставы. Герман увидел это в «новостном бульоне» – наборе идей для новостей дня, из которого начальники Репродуктора отбирают то, что пойдет в выпуски. Про Вагеля – не пошло.

Вторая погранка – это в районе вахтенного поселка Фрунзенский. Герман сразу отметил, что вот он, вполне реальный коридор. Хотя другие бы наверняка сказали – хлебное место. Лучшая жратва – и в пайке, и вообще. Почитай, четвертая-пятая часть всей контрабанды через «двойку» протягивается. Уважаемые люди приходят с уважением…

Вагель взял трубку, когда на часах было уже без четверти десять.

– Привет, – сказал Герман, – это Герман Ека́нов. Помнишь еще?

Говорить по телефону подробно – не стали; сразу решили встретиться.

– У меня нельзя, – предупредил Вагель, – сам понимаешь. Ты где сейчас?

– Сейчас дома, потом – на ЦРУ.

– Где-е?

– На Центральном радиоузле.

– А-а-а, это еще хуже. Давай, что ли, в спортзале. Ты на Мусоргского знаешь зал? В бывшей школе?

– Найду.

– Тогда завтра часиков в семь.

– У меня завтра выходной. Но лучше бы в два-три.

– Не, Гера, в семь.

Герман так и не понял, в самом ли деле спортзал был доступен для посетителей – или бывшую школу открыли непосредственно к его приходу. По крайней мере, никаких объявлений, указателей, вообще ничего, что подтверждало бы, что здание – живое, не водилось. Это была одна из тех школ, что закрыли сразу после войны – когда почти кончились дети. На языке Репродуктора это называлось «возник демографический перекос».

На входе вахтерша с торчащими из носа длинными черными волосами долго допытывалась у Германа, куда тот идет да кто разрешил. Потом Герман поднялся по наполовину разрушенной лестнице на второй этаж, а затем снова спустился, по чуть более приличной; прямого хода в спортзал не было.

Вагель сидел на груде грязных матов. На Шурике был синий спортивный костюм с белой полосой. Начальник заставы пил минеральную воду «Надежда» из бутылки и ехидно поглядывал на приятеля детства.

– Я себе иначе представлял конспиративную квартиру, – заметил Герман.

– Ха, – отозвался Вагель, – лучшая конспиративная квартира похожа на «ебать-что-это-за хрень?!», а не на то, что ты думал.

Герман пожал Шурику руку и присел рядом.

– Ну, рассказывай, – улыбнулся Вагель, – вы зачем уморили всенародно любимого ведущего?

– Бери выше: мы уже троих уморили.

– Троих?

Герман стал загибать пальцы:

– Через два дня после Владимира-молиться-на-старосту-Георгиевича, тоже в студии, опрокинулась его бывшая помощница. Всю жизнь, поди, мечтала подсидеть шефа. Звезда упала в руки – а тут такая незадача. Раз – и унесли!

– Как-то ты без особой скорби, смотрю, – притворно строго заметил Вагель.

– Да ебал я их в рот, Шура!

– Ну, за сильные чувства, – сказал Вагель и, качнув бутылкой «Надежды», сделал большой глоток.

– А вот позавчера – прямо у нас на радио. Такой Алексей Красивый.

– Это тот, который «топить медвежатами»?

– Сечешь. Так вот он, правда, не в прямом эфире – он на эфир не дошел, упал в коридоре. Внезапный приступ панкреатита. И все, заметь, скопытились около восьми вечера, разница в минутах. Там уже теории вокруг этих упырей. Может, займешься расследованием нашей противоправной деятельности? – с сарказмом сказал Герман.

Вагель сокрушенно покачал головой.

– Это пусть конституционщики вас ловят, – сказал он, – а то всё только высасывают врагов из пальца… Пусть ради разнообразия жопами потрясут по-настоящему. Но они-то вам найдут, не сомневайся.

– Ноль сомнений, генерал.

Помолчали. Шурик задумчиво возил вверх-вниз застежку своей кофты, Герман разглядывал неработающие электронные часы: их унылый прямоугольник с будто бы выколотыми контурами нулей висел на разделяющей о́кна перегородке.

– Ладно, – сказал Вагель, – выкладывай, чего хотел.

Герман эту речь даже репетировал: несколько раз повторял свои слова, возможные реакции Шурика, возможные ответы на его вопросы. Но теперь, вместо всего этого, он просто сказал:

– Мне нужно на выход, Шур.

– Куда? – вздохнув, поинтересовался Вагель.

– Куда получится.

– О! – сказал Вагель. – Знаю такое место. Мы туда во время «срочки» из гаубицы палили. Я ору комполка: куда стрелять-то? А он: да куда, блять, угодно! Мы и бахнули. И соседи – тоже. Результат – охрененный! Руки-ноги собирали по кустам… А что ты там будешь делать?

– Понятия не имею. Но люди же что-то делают?

– Какие люди?

– Васька Дамов, например.

– Да куда он вышел, – махнул рукой Вагель. – У бандосов, поди, остался. Если жив.

– Не знаю, Шура. Мне бы выйти – а там я разберусь.

– Блять, – снова вздохнул Вагель. – Вот я, Гера, чего-то такого от тебя и ждал. – Он протянул руку и достал из-за матов фляжку. – На́ вот, раздави со мной.

Во фляжке был спирт. Герман глотнул и с непривычки закашлялся. Вагель понимающе похлопал его по спине.

– Говно придумал, – сказал он, когда Герман перестал кашлять и аккуратно сделал второй маленький глоток. – Там некуда уходить. Вообще ни шиша, только мертвые камни да нечисть шаробродит.

– Ты ее что, видел?

– Не, сам не видел. Но соседняя застава два месяца назад пятерых «двухсотых» и трех «трехсотых» огребла. Тела́ потом чуваки из защиты конституционного строя упаковали в черные мешочки и увезли. А семьям только по алюминиевой медальке выдали.

Герман вернул фляжку.

– Это могли быть и китайцы, – сказал он. – До войны в той стороне были сплошь их деревни. Может, и сейчас живут?

– Хрен знает. Может, и китайцы. Только парни говорят – прямо по Трансформаторным полям шли. Это я не знаю, каким китайцем надо быть…

Вагель сделал большой глоток и отставил фляжку обратно за маты.

– Ты же понимаешь, что за этот разговор я должен сдать тебя конституционке? – вдруг поинтересовался он.

– Ну, сдай, – пожал плечами Герман. – Я и так с тех пор, как начали ловить «китаистов», всё жду, когда ко мне постучат.

– Да какой ты «китаист», что за бред?

– Такой же, как Серега Янин. Помнишь его?

Вагель зло поцокал языком. Всё он помнил.

– Это жизнь, Гера. Ничего не поделаешь.

– Это никакая не жизнь, Шура. Это говно какое-то на палке. Все обмазались им – и боятся лишний раз вздохнуть.

– Какая жизнь досталась, в такой и сижу, – отозвался Вагель. – А ты один тут – как балерун в белом трико – всё норовишь нам яйца показать. Ну, положим, есть они у тебя; дальше – что? Свалишь, допрыгаешь до китайцев, например. И что ты у них думаешь найти? Там же – как у нас, только еще больше трансформаторных бомб разъебалось.

– Значит, дальше двину, на запад.

– Какой запад?! Ты совсем что ли отъехал?! Гера, это даже если и было когда-то, то давно изошло синим пламенем. Только дурачки разные друг другу пересказывают.

– Шура, ты зарядил – как наши пропагандоны. Тепло тебе в этом – сиди. А я на эту вашу традиционную ебанину смотреть уже не могу. Всё вылеплено из войны, но про войну – не смей! Ни кто начал, ни кто выиграл, ни что с кем стало… Где остальная страна? Сколько у нас еще консервов в хранилище? Сколько бензина?

– На наш век – хватит, – отозвался Вагель.

Герман не слушал.

– Людей – раз за разом – бросают на убой в экспедиции через Трансформаторные поля. Рыщут по подъездам конституционщики. Медведей этих, пацанов-партизан, малолеток каких-то – всех в кашу! Под аплодисменты! А сверху над всем этим – вранье-вранье-вранье толстым слоем! Жизнь должна быть не такой, Шура. А такая – не жизнь.

– Да перестань ты, – поморщился Вагель. – А какая жизнь еще? Ты думаешь, у нас тут Трансформаторные поля и сопли вместо консервов, а там – рыба, дичь неядовитая, человек человеку товарищ и брат? Везде всё одно и то же, Гера. А кто говорит, что это не так, – те просто хотят тебя наебать. Человек – такая скотина… Никаких сюрпризов, давно надо привыкнуть.

– Вам эту гуманитарную концепцию – вместе с довольствием выдают? Слушай, я пришел к тебе не слушать эту херобору в дцатый раз. Если можешь помочь – буду по гроб жизни тебе обязан. Нет – ну, значит, нет.

– Да не кипятись ты. Кем работаешь сейчас?

– Сторожу ЦРУ.

– Блять! Давай без этого названия, а? Я каждый раз подпрыгиваю.

– Давай.

Вагель замолчал; видимо, расстреляв все заготовленные аргументы.

– Ты, конечно, проблемный пассажир, хоть и внук академика… Обещать – не могу. Но давай я пошукаю у наших, а? Паек у нас всяко лучше, чем на твоей «начальственной» должности.

– Шура, ты думаешь, я пришел к тебе за паек вербоваться, что ли?

– Нужен ты мне! Вербовать тебя еще… Устроить тебя, балбеса, думаю. Ты хоть слышал, что вернувшиеся говорят? Про поедание?

– Кому говорят, тебе? Конституционщикам?

– Ох, Гера, – закрыл глаза Вагель; кажется, он был в самом деле расстроен. – Если ты совсем ебанат и хочешь самоубиться, уходить надо не через меня, а морем, в сторону Японии. Что с Китаем – неизвестно, а Япония вроде осталась.

– Не доказано, – заспорил Герман. – Я не слышал, чтобы хоть кто-то доплыл. А «японская» партизанщина – вся местная.

– Да нет давно никакой партизанщины…

Вагель встал и прошел к турнику. Ловко подпрыгнул, уцепился за перекладину и начал резво подтягиваться.

– Ладно. Хрен тебя свернешь, я понял. От меня конкретно – чего надо?

Как и договаривались, в полдевятого вечера Герман стоял во дворе дома на перекрестке Промысловой и Советской Армии. Люди уже попрятались по квартирам, и в районе сгустилась такая тишина, будто здесь не старая заслуженная городская окраина, а еще более старое кладбище – каких уже давно в городе и нет, теперь только крематорий. Впечатление усиливали мрачные полуразвалившиеся фигуры гипсовых детей, понатыканные в ближайшем сквере и на входе во двор. Рядом с тем местом, где под козырьком подъезда от мелкого дождя прятался Герман, к груди прижимала коньки двухметровая девочка: от одной из ее рук остался только каркас, а на невысоком постаменте стояли рядком «портвейные» бутылки. Девочка этого не замечала: она осуждающе смотрела в подернутое белесым смогом небо.

Подручный Вагеля опоздал на пятнадцать минут. Он был без зонта, но прикрывался армейским дождевиком.

– На́, – сказал, бросив Герману затянутый веревкой зеленый матерчатый мешок. – Тут форма, быстро влазь в нее – и пошли. Машина будет с той стороны поста.

Он огляделся в поисках пригодного для переодевания места – и тут же распорядился дуть в подъезд. Вот только все близлежащие подъезды оказались на кодовых замках, а времени искать что-то еще не было. В итоге Герман пристроился под каким-то навесом на детской площадке, залез на один из раскрашенных под мухоморы пней; его всерьез прохватило ледяным ветром.

– Что, и ботинки менять? – спросил он, с тоской ощупывая тонкие подошвы принесенных обувных изделий.

В ответ получил только усмешку.

Герман скомкал свою одежду и запихнул ее всё в тот же мешок.

– Сойдет, – одобрил провожатый, включив карманный фонарик и быстро оглядев новоиспеченного «капитана». – На умеренное чмо потянешь.

Он вытащил из кармана бутылочку и сунул ее замерзшему Герману:

– Давай, глотни для согрева и маскировки.

Герман понюхал горлышко. Это был коньячный суррогат.

– Ну и говно же вы пьете, – сказал он и сделал большой глоток.

Второго дождевика не было, и Герману пришлось идти как есть. Он прикрывался маленьким складным зонтом, но это совершенно не спасало: дождь усилился. Ноги промокли уже на третьей минуте похода, и провожатый усмехнулся: мол, это даже полезно, Герман будет выглядеть еще большей свиньей, чем задумывалось.

Шли, по едва освещенным улицам, минут пятнадцать. Когда до пункта осталось два перекрестка, подельники соорудили пластическую композицию: обнимая напарника за плечи, Герман повисал на нем, а тот аккуратно поддерживал «загулявшего» товарища. Этим малым театром они проплыли вдоль бесконечной стены казарм, вышли на дорогу и двинулись к освещенному пятну перед самым КПП.

Сцену проноса пьяного мудака через пост Вагель срежиссировал лично. Насколько Герман мог понять, Шурик организовал подготовку к какой-то проверке. Сначала поручил держать лжекапитана одному из солдат (тут прежний провожатый растворился в дожде), потом бегал и громко орал в трубку прямо с поста, потом орал на дозорных. Устроил такой переполох, что заниматься Германом постовым было некогда – они почти полным составом носились за Вагелем и вслушивались в его указания. Через полчаса какие-то люди – Герман делал вид, что вырубился, – аккуратно перетащили «капитанское» тело за периметр и уложили его на заднее сидение машины. Еще минут через десять нарисовался сам Вагель.

Автомобиль был странный; Герман долго пытался опознать салон, но сделать этого так и не смог. Ему даже показалось, что машина не отечественная, а японская.

– А мы не могли проехать как белые люди? – поинтересовался Герман у снимающего фуражку Вагеля. – Твою машину, поди, и проверять бы побоялись.

– Может, и побоялись бы. Но там стоят камеры, а мне не очень бы хотелось фотографироваться с твоей мордой.

– А здесь – не стоят?

– Здесь – нет. На всех камер не напасешься. К тому же это калитка для своих. В нее вообще никто, кроме нашей заставы, не суется…

Дорога оказалась кошмарной. Освещавшие ее фонари были отставлены друг от друга на немилосердные расстояния. Ехать приходилось очень медленно, и всё равно то и дело машина подпрыгивала на камнях или начинала крениться на левый бок.

Справа бесконечной темной пустыней тянулись Трансформаторные поля – мертвый пейзаж, обнажавшийся, только когда лучи пограничных прожекторов начинали вычерчивать по сопредельной территории сложные узоры.

– Тут до самой нашей точки такое дело, – сказал Вагель, кивая в сторону полей, – горелый шлак и нихера больше.

Глядя в окно, Герман вдруг вспомнил, как сюда отправлялась Ленка.

В последний вечер, когда все собрались, она уже не ревела, а просто тихо качалась на стуле. Ее отец, дядя Коля, с перекошенным лицом ходил туда-сюда. Мать, тетя Таня, плакала, а на полу возле нее сидели Герман с братом Борькой – и не знали, что делать. Ленка была их двоюродной. В детстве они вместе строили дома из диванных подушек и регулярно получали за это. Потом дядя Коля устроил дочь в госунивер на горное дело, очень этим гордился и хвастал Ленкиными оценками на всех семейных посиделках. И вот Ленку, как горного геолога, мобилизовали в секретную армейскую экспедицию за периметр. Само собой, «добровольцем».

– Надо прятать ее в подвале, – причитала тетя Таня. – Коля, ты слышишь меня?

Дядя Коля рассеянно кивал и протягивал Ленке стакан с водой. Та отпихивала его руку.

Через два дня Ленкина экспедиция стала четырнадцатой, что ли, неудавшейся попыткой пройти сквозь поля…

Какой по счету будет моя собственная экспедиция, спросил себя Герман. И что будет – по ту сторону?

Наблюдательный пункт, к которому ехали Вагель с Германом, оказался оборудован прямо в скале. В камне были грубо вырублены разные по размеру ступени, ведущие вниз, в маленькую душную комнату-пещеру. Свет давала стоявшая на сбитом из необтесанных досок столе керосиновая лампа. В дальней стене было прорублено маленькое – разве что голову высунуть – оконце, а из мебели, кроме стола, в наличии имелись только два будто бы сколоченных на уроках труда табурета.

– Этого пункта как бы нет, – объяснил Вагель, – он еще довоенный, и непонятно, кому принадлежал. Командование у себя в планах не нашло, хотя территория – наша. И еще один такой на четвертой заставе есть. Мы пользуемся, но на баланс он не принят. Поэтому как бы необорудованный.

– Артефакт, – хмыкнул Герман.

Он обошел комнату, разглядывая в свете фонарика сваленные в ее углах предметы: ящики из-под минометных мин, тяжелые бинокли, стопку старых газет и две пары резиновых сапог.

– Козырные у вас интерьеры.

– Ну так! Мощь рабоче-крестьянской!

Вагель зажег еще одну лампу и уселся на трехногий табурет у стола.

– Надо пожрать, – объявил он. – Кстати, принеси один бинокль, будем смотреть за погодой.

Герман поднял с ящика тяжеленный металлический прибор на ножках и определил его на стол. Вагель привычным движением закрепил ножки, накрутил приближение, но сам смотреть не стал.

– Можешь полюбопытствовать, – предложил он Герману, – правда, до утра всё равно ни черта видно не будет.

– Хочешь сказать, что мы здесь будем до утра торчать? Разве в светлое время идти не сложнее?

– А мы никуда и не пойдем, – сообщил Вагель, доставая из кармана свою фляжку и присасываясь к ней. – Просто некуда. Здесь, Гера, самый край.

– Подожди, – Герман сел на табурет напротив Шурика. – Коридор-то – где? Это мне еще куда-то надо двигать?

Вагель хмыкнул, мотнул головой и уставился на Германа:

– Какой коридор? Мы же ехали – ты сам всё видел… Мы по самую жопу в полях. Здесь – крайняя точка, выступ в их территорию. Но это, блин, слепая кишка, она никуда не ведет.

Герман пристально посмотрел на Шурика. Нет, не похоже, чтобы издевался.

– То есть прохода – нет? – уточнил он.

– И не было.

– Так какого хрена ты меня сюда припер? – тихо спросил Герман. – Ты с самого начала всё знал – и потащил меня сюда? Я там кота уже пристроил, вещи распихал…

– А тебе это пойдет на пользу, – поменявшись в лице, и теперь глядя на Германа тяжелым, вполне себе подполковничьим взглядом, сказал Вагель. – Ты бы всё равно не поверил, пока сам бы не посмотрел. Гера, тут такая хуйня… Это самому надо прочувствовать. Посмотреть – и понять, что нет больше нихрена. Ни Америки, ни Японии, ни Европы, в жопу объединенной… Вот выгляни туда, нет, ты выгляни! Посмотри, видно тебе объединенную Европу? Да блять, ты внимательнее смотри! Вдруг краешек торчит где-нибудь?.. Нет? А вот то-то, Гера! Это вот и есть самое западло… Каждый день обходишь эту срань по периметру и смотришь в биноклик: не появилось ли там чего? А хрен тебе. Только поля эти злоебучие. И вправо, и влево, и под землю если копаться – всё равно.

Вагель снова приложился к фляжке. Сделал пару жадных глотков и с размаху приземлил ее на стол.

– Пиздык! – объявил он. – Смотри и впитывай. Метущийся, блять, интеллигент…

Дальше сидели молча. До рассвета было еще часов девять, и Герману ничего не оставалось, кроме как время от времени поглядывать в бинокль. Черный пейзаж не менялся ни на штрих. Даже смутное ощущение Германа, что поля должны хотя бы тускло подсвечивать рельеф, не подтвердилось. Пока блуждающий луч прожектора с наблюдательной вышки не начинал поглаживать какой-нибудь кусок земли, он оставался темным и неподвижным. Как только луч уходил, всё снова темнело и пропадало.

Вагель пошарил в одном из минометных ящиков, достал оттуда круг «колбасного изделия длительного хранения» и сухари, и принялся всё это жевать. Герман от предложения присоединиться отказался.

Когда еда кончилась, Шурик объявил, что отправляется на боковую, достал из другого ящика спальник и, сняв форму, устроился у стенки.

– Хреново же вы нас тут охраняете, – заметил Герман. – Если даже граница спит, то что говорить об остальной доблестной армии.

– Успокойся, – махнул Вагель, – никому вы нахер не сдались. Все стычки на заставах днем бывают, это железяка. Если хочешь – в ящике еще мешок есть. Не хочешь – не надо. Тогда спокойной ночи. Сиди, переваривай.

Шурик снял с руки часы и положил их рядом со спальником на камень. Затем подтянул к себе стоявший в углу радиоприемник и покрутил ручку настройки.

– Поставь-ка на окно, а то не ловится нифига, – попросил он Германа. – Будет заместо колыбельной.

Герман установил коробку на узкой каменной полке – и вдруг через шипение из динамика быстрой злой скороговоркой затараторило с посвистом:

– САБ 070878 ОБЕРКВАС 7815 ВОЛГА.

И снова:

– САБ 070878 ОБЕРКВАС 7815 ВОЛГА.

– «Жужжалочка» родная, – с неожиданной нежностью отозвался Вагель.

Он поднялся со своего топчана, и Герман заметил, что школьный приятель совершенно по-детски, счастливо улыбается. Оказывается, Шурик успел довольно сильно набраться.

– А, – усмехнулся Вагель, заметив удивление товарища, – ты, поди, думаешь, что мы деревянные на голову совсем? Так это тут первое дело, Гера. Любимые сказки на ночь – старые пусковые коды. Уже тридцать лет как отбомбились, а они всё жужжат… Включишь – и как не было еще ничего… Или даже не будет…

Шурик неуклюже полуупал-полусел на пол. Он опять лакал из своей фляжечки.

– То есть у вас думают, что это старые коды? – уточнил Герман.

– А у вас думают, что это боженька вам в пупок дудит?

Герман решил не развивать эту тему.

– И давно это вы… увлекаетесь? – спросил он.

– Давно, – зевнул Вагель и стал укладываться прямо на полу. – Ты мозги мне больше не еби, а ложись спать. Уже скоро обратно поскачем. Счастья вам, девушки…