Марина сидела на подоконнике, обхватив руками колени, и разглядывала простывшую утреннюю улицу. Вид был так себе: две прилепленных друг к другу общаги пялятся в Маринино окно своими треснутыми стеклами в облезлых рамах. Наискосок – пафосно-скучная зеленая коробка С-банка, она прячется за зелеными дверьми, зелеными шторами и циклопическими зелеными буквами названия на крыше. Прямо под окном тихо шуршит узкая и малолюдная Турбинная улочка. Машины по ней могут ехать только в одну сторону, да и то ре-е-едко. А люди могут – в любую, но всё же предпочитают в сторону гастронома 2-й категории «Осень».

Где-то в глубине квартиры, кажется, на кухне, заголосила телефонная трубка. Марина вытащила сигарету из синей пачки «Полета» и закурила. Телефон продолжал звонить. Марина отыскала взглядом поставленный на верхнюю полку шкафа портрет Вертинского, подмигнула ему одним глазом, после чего глаза вовсе закрыла. Курить в темноте – куда приятнее.

Что-то зацокало по паркету. Это, конечно, пришла Собака. Марина вынырнула из приятной полудремы и посмотрела в сторону лохматого пса, отчаянно виляющего белым пушистым хвостом. Собака осуждающе посмотрела в ответ и несколько раз нравоучительно тявкнула – ей не нравился трезвон.

Марина вздохнула.

– Зверюга! – сказала она животному.

Животное снова затявкало, скребя по полу лапой.

Марина еще раз вздохнула и пошла на кухню.

– Да! – она постаралась вложить в этот возглас всю возможную ненависть к миру, который снова пробует дергать ее за ниточки.

– Ой, – захихикала на другом конце провода Серафима, – ну ты даешь! Так и удар может хватить. Как Владимира нашего Георгиевича!

Марина забарабанила пальцами по подоконнику.

– Фима, – сказала она гораздо мягче, но всё равно зло, – ты же в курсе, что у меня еще три дня отпуска? Так какого ты меня тиранишь?!

Серафима продолжала хихикать.

– Маруся, мне звонил Толя. Сказал, в три совещание руководящего состава по общей информационной политике. Ну какой у нас руководящий состав без тебя, ведь правда? Давай, бросай там всё и приезжай. Поболтаем заодно про то, что у нас тут творится.

– Вы меня вторую неделю из-за всякой ерунды дергаете, – обреченно сказала Марина.

– Да-да-да, – резвилась Серафима, – мы сволочи. Но тут не ерунда!

– Конечно-конечно, Старосту, поди, сняли!

– Да ты что! – испугалась Фима. – При чем тут он-то? У нас Инга вслед за Мохнатовым дала дуба! Ты ее помнишь? Была мохнатовской сучкой. Бультерьер такой.

Марина помнила. Огромная каштановая девица с лицом «нет». То есть смотришь на нее – и сразу понимаешь: можно не спрашивать. В чем-то она Марине отказывала. Уже и не вытащить из памяти.

– Помнишь? – переспросила Фима.

– Помню-помню. И что, тоже инсульт?

– Ну нет, – плотоядно отозвалась Фима, – аутоиммунное.

Она произнесла это «аутоиммунное» так, будто оно было пирожным с кремом.

– А знаешь, что самое смешное?

– Что там еще смешное?

– С Мохнатовым это в 20:11 случилось, а с Ингой – в 20:13.

– Да иди ты!

– Век пайка не видать! – весело побожилась Фима.

– И что, теперь заговор? Все на ушах?

– Все на ушах, – подтвердила Фима, – у кого-то и заговор, а как же. А кто-то зарится на мохнатовские плюшки: теперь-то точно вместо «Выводов» что-нибудь другое сварганят. Короче, приезжай, всё расскажу!

– Ну… ладно, – протянула Марина, всё еще не понимавшая, будет ли она потом на себя злиться за слабохарактерность.

– Машина за тобой придет через полчаса, – тут же сообщила Серафима. – Давай там, соберись, тряпочка! – и злодейски захохотала.

Водитель опоздал. Марина ждала его на крыльце, ковыряя каблуком бетон и рассматривая какие-то новые сооружения на детской площадке (жирафов, что ли?) из «обрата» – переработанного корабельного металла. Интересно, будут ли теперь детей вообще отпускать гулять? Вроде же матери, да и не матери тоже смертельно боятся «обратного металла» – из-за слухов о том, что следы трансформаторного огня не удаляются и сепаратором…

Когда машина всё же подхватила Марину, и та удобно расположилась на заднем сидении, выяснилось, что поехали не обычной дорогой, а какими-то закоулками. Поначалу она еще узнавала места: вот Арсенальная, вот Юго-Восточная, комплекс «Спарта» проехали. Затем началось что-то совсем несусветное – какие-то гаражи вперемешку с серыми девятиэтажками.

– Сегодня проспект Матерей перекрыли, – сказал, перехватив ее озадаченный взгляд, водитель, – какая-то засада у них, – он так неопределенно махнул рукой, что Марина не поняла, имеется ли в виду засада реальная – скажем, на «мулов», – или это у таксиста фигура речи.

Опять из-за Порта, решила Марина. Новую тяжелую технику, похоже, туда перебрасывают. Как бы до какой-нибудь чрезвычайщины не докатилось. Уже вот здесь вся эта чрезвычайность.

В результате добирались на полчаса дольше обычного. Когда машина остановилась около парадного входа Репродуктора, на часах было уже без восьми три. Времени – не надеясь на лифт, ногами на третий и рывком до места совещания, мимо кабинетных дверей с массивными медными табличками: начальник того, консультант сего.

Серафимина дверь от лестницы налево – шестая по левой же стене. На табличке прописными буквами – «ПРОГРАММНЫЙ ДИРЕКТОР» и инициалы. Без имени и фамилии. Серафиме это очень нравится, она чуть не визжала, когда ей эти медные вензеля доставили.

На Марининой двери никакой таблички нет вообще. «Личный ассистент» – это ведь не должность, это больше походит на «жена декабриста»; по сути, приговор. «Помощник» – звучит уничижительно, а «заместитель» – явный перебор. Поэтому – обойдемся: просто кабинет, просто работа, просто Марина Рябинина.

Когда Марина только перешла на «Позывной» с городского телевидения, табличку всё же хотелось. Казалось, без нее – не призна́ют. Была бы она мужиком – вообще бы записали в Серафимины любовники. Но ввиду их с начальницей гендерной незаинтересованности вроде обошлось.

В приемной Марина наткнулась на Фиму и нескольких глав управлений, долго здоровалась со всеми за руку – так принято.

– Ну что, можно, наверное, заходить? – непонятно у кого спросила секретарша.

Кто-то из «мальчиков», как здесь зовут дяденек, давно утерявших возрастные признаки, открыл дверь и сладенько пропел: «Сначала дамы, потом – хамы». Марина поморщилась.

Это был парадный зал радиоузла. Вытянутый эллипсом атриум со зрительскими трибунами, который придумали для приемов и торжеств всего Репродуктора, но который, после переезда ТВ и газеты, достался радио целиком. С тех пор никто так и не сообразил, что с ним делать. Прямо на сцене соорудили длинный узкий стол человек на 40, на стенах возникли цитаты старост. Еще Толя Абазов – главред «Позывного» – притащил откуда-то флотский флаг; по легенде – в память о том, как полгода тайно служил на штабной подлодке; но, может, и просто подарили.

Марине совещания в «эллипсе» напоминали анатомический театр. Зрителей, правда, обычно не приглашали, но вот чтобы кого-нибудь полоснуть, а потом вытянуть из него окровавленную селезенку – это как раз было в порядке вещей.

Сегодня за столом собралось человек двадцать. Замы гендира – в одинаковой степени неприятные мужики за сорок в продвинутой стадии накопления пуза. Плюс к трем толстякам – шефред, молодой еще парень в очках, и коротко стриженная зеленоглазая девка – от политического комплаенса. Подальше от начальства – главы отделов, зачем-то инженеры и, собственно, Марина с Серафимой.

Во главе стола сидел сам главред-гендир Абазов. Анатолий Николаевич. Лауреат и передовик. Сильно пьющий мальчик переходного возраста, в котором переход происходит от заката к деградации. Слегка небритый – это, кажется, намеренно, и слегка опухший – это навряд ли. Растерянный взгляд его покрасневших глаз никого из собравшихся не удивлял. «Офицерский состав» радио был в курсе, что Толя ежечасно делает для себя открытия, практически заново познаёт мир.

Удивляло другое. Крашенная почти в оранжевый тетка в жутком брючном костюме, подпиравшая гендира справа.

– Кто это? – тронула Марина Серафимин рукав.

Фима склонилась к Марининому уху.

– Черт его знает, – прошептала она, – поди, из Соборного приказа прислали.

– Все на месте? – кашлянув, осведомился Абазов. – Начинаем. Тамара Сергеевна, – сообщил он, растирая большим пальцем правой руки ладонь левой, – как наш куратор выскажет несколько соображений.

Абазов внимательно оглядел свой коллектив: все ли понимают.

Все понимали.

Не названная по должности Тамара Сергеевна встала.

– Здравствуйте, уважаемые! – сказала она, водя глазами поверх голов собравшихся. – Я хотела сегодня донести до вас позиции, – тут оранжевая сделала как бы многозначительную паузу. – О тех новых задачах, о той функции, которая на нас ложится в связи с изменением атмосферы. Изменением самого воздуха в нашем отечестве! Этот воздух наполнился смрадом предательства!

Вот эти мертвые поэтические образы: «плесень сомнения», «черная сперма японизма», «небо, пробитое китайскими шпилями», – тут ведь особый стиль, который встретишь не абы где, подумала Марина. Ведущим «Позывного» такого не позволяют – слишком тяжелые боеприпасы. Видимо, их выдают только гвардейцам вроде Мохнатова и информационным коробейникам, таким как Тамара Сергеевна.

Тамара Сергеевна продолжала. В ее словесном макраме попеременно возникали ветеранские организации, «которые задают нам направление», наш народ, «готовый к жесткости – для защиты границ допустимого», наши герои – «наша выстраданная память», и многие другие представители флоры, фауны, мифов и легенд.

– На мою преподшу краеведения похожа, – прикрывшись ладонью, шепнула Серафима. – Она всё время о себе во множественном числе говорила.

– Те трагические потери, которые мы понесли в последние недели… – Тамара Сергеевна опустила глаза и покачала головой. – Это никакая не случайность!

Марина, уже было начавшая засыпать под убаюкивающие проклятия, встрепенулась. Она не сомневалась, что официальная версия будет в том, что всё происходящее с верховными пропагандистами – события как раз случайные, ничего общего точно не имеющие. А за их упоминание через запятую можно будет и схлопотать. А уж за связывание в сюжет – тем более. Сюжет – значит, заговорщики. Организация. Мятеж. А против кого? То-то. За такие истории всегда было принято отправлять на Шестой пирс.

И вот тебе на.

– Агенты так называемого «Японского выбора» готовят разнообразные акции устрашения. Убийства – да, мы можем говорить об убийствах, – наших лучших журналистов, провокации с медведями в Порту… Не будем вдаваться в детали, но там еще многое, что нам пока не положено знать, – Тамара Сергеевна снова выдержала многозначительную паузу. – Такое вот у нас время сейчас. Готовы ли мы ответить на его вызов?!

Кто-то не самым подобострастным образом кашлянул, но высказываться не стал.

– Как вы понимаете, мы не можем в такой ситуации игнорировать интересы здоровой части нашего общества, – Тамара Сергеевна постучала ногтем по крышке стола. – Поэтому, опираясь на мнение более чем 83 % наших граждан, решено вернуться к закону о медвежьих ямах. В исключительных случаях и по отношению к террористам. А нам с вами это нужно умно и точно отработать.

Нифига себе, подумала Марина.

– Давно напрашивалось, – тихо, но отчетливо сказал один из замов.

Тамара Сергеевна понимающе кивнула с полуулыбкой. Она будто говорила: да я и сама сколько раз предлагала, но им всё смелости не хватает.

Для Репродуктора ценный навык – предугадывать решения начальства постфактум. Не так важно знать наперед, сколько убедительно сообщить, что даже не имел сомнений. На этом строятся карьеры аналитиков, обозревателей, топ-менеджеров. Вроде бы и перед тем, как началась война, все, кому положено, знали, что ее не будет. А потом – наоборот.

Марина оглядела сидевших за столом: испуг читался всего на двух-трех лицах. Фима задумчиво рассматривала стол.

– Еще лет пять назад мы рассказывали, что медвежьи ямы – военное преступление японцев, – услышала Марина свой голос – и с опозданием отметила, что нарушает сразу два правила: не дает Абазову заговорить первым и не поднимает руку перед вопросом.

Оранжевая снисходительно скривила губы.

– Дорогуша, у нас за окном не пять лет назад. Надо следить за повесткой. Можешь подойти спросить после совещания. Если есть проблемы с такими всем понятными вещами.

Марина только сжала зубы и удивленно сощурила глаза. Она понимала, что ей низачем не упало обострять. Что Фима ей потом скажет: тебе что, больше всех было надо? А ей ведь не больше всех. Ей – вообще не надо. Но когда о тебя вытирает ноги невесть кто невесть откуда…

– Вот вы говорите: 83 %, – Марина сделала ударение на «вы», но Тамара Сергеевна намек не считала. – А у нас что, снова социология разрешена?

– Анатолий Николаевич, что они у вас такое говорят?!

Марина вдохнула и выдохнула, закрыла и открыла глаза, улыбнулась.

Кто-то снова кашлянул. Или даже крякнул. На несколько секунд повисла тишина, которую постарался заполнить собой Абазов.

– Мы тоже исследуем аудиторию, – как бы немного стыдясь, но рассчитывая, что эта слабость может быть прощена, сказал он, подобострастно глядя в сторону Тамары Сергеевны, – пару недель назад проводили опросы на похожую тему. Тоже, очень так, знаете, идет по нарастающей. Ну, несколько так, волной, да? Анжелика, ты помнишь показатели?

Зеленоглазая Лика похлопала ладонью по плотной папке, прогрызенной черными тесемками.

– Вот-вот, – продолжал Абазов, – динамика – это то, что нельзя отрицать. И какая дрянь этот Порт, мы же тоже все знаем, да? И хоть, может, для кого-то внезапно, нужно понять, что последствия не могут не наступать в таком случае, как у нас…

Марина даже внутри пузыря ярости, который вобрал ее в себя и теперь заметно глушил любое внешнее, отметила, как коронно Абазов несет чушь. Чушь, с одной стороны, соглашательскую, как бы правильную, а с другой – настолько неконкретную, что поди скажи ему что-нибудь потом. Ни одно слово ни к чему не подошьешь. А как раз Абазов-то знает, что потом – всегда наступает.

Но несмотря на то, что гендир демонстрировал высокое искусство политического маневра, Тамара Сергеевна не слушала.

– Детский сад какой-то, – сказала она зло и тут же исчезла из Марининого поля зрения; видимо, села за стол, где ее заслонили замские профили.

Возражений и замечаний ни у кого, кроме Марины, не нашлось. Стали обсуждать, как готовить сопровождение ям в ежедневных программах. Подачу в новостях, оттолкнувшись от заповеданного куратором, сформулировал молодой шефред. Марина всё оставшееся время совещания молчала – благо, поразить ее чем-нибудь было уже в общем-то невозможно.

После заседания Серафима первым делом утащила подругу в холл.

– Марусь, ты чего творишь? – зашипела она. – Зачем на нее напрыгивала?

– Я?! – изумилась Марина. – Ты слышала, что эта дура несет? И хамить еще мне будет?! Ты, кстати, знаешь, кто она вообще такая?

– Представления не имею. Раз Толя ее пригласил – значит, кто-то.

Марина фыркнула.

– Толя не знает, где у нас линейная служба сидит… Он на прошлой неделе звонил, спрашивал.

– Где линейная сидит – не знает, а вот в политике он сечет, – сообщила Фима, как бы невзначай поглядывая через плечо. – Не лезла бы ты, Марин, в то, чего не понимаешь.

– Давай-давай, Фима, расскажи мне, какая я неблагодарная дрянь! Я вот тебе вместо этого пообещаю, что пойду к Толе – разговаривать про социологию. Про то, чтобы они нам из этого своего Приказа прислали не тетку в костюме из обоев, а официальную бумагу: так и вот так освещайте ямы, вот так славьте нашу мудрость.

– И чего ты хочешь добиться?

– Чтобы мы не прыгали во всё это прямо сейчас. Получили бы гарантии, что не станем крайними. Официально запросили бы у Исполнения наказаний…

– То есть Толя недостаточно соображает, а ты – достаточно?

– Да, – просто сказала Марина.

Серафима покачала головой.

– Ладно, дорогая, я тебе уже говорила, это как с замужеством: хочешь – сходи. Тогда до вечера, я побежала в Старостат – там по программной сетке будет совещание в пять. Пока-пока.

И Фима, помахав ручкой и чмокнув воздух алыми губками, улетучилась. Она мелькнула в своем кабинете, уже с белой сумочкой в руке материализовалась на лестнице и минут через пять уже наверняка катила в номенклатурной карете по Аукционной улице.

Серафима Эггерт – запаянная в костюмное мини. С аккуратным белокурым каре, с холеными руками и удаленными родинками на подбородке и около левого глаза.

Фимка… Фимка Самарина. Которая в школе ходила в штанах-хаки, татуировала себе щиколотки летучими мышами. Играла на ритме в «Станции имени Алистера Кроули» и какой-то еще своей группе, что-то там про зубной порошок в названии. Она пела «говно нас всех победит»…

И вот Фимка – программный директор. Заведующая программой медиаисследований при Старостате. И кто-то там еще – по активистской линии.

Марина вернулась в кабинет, немного походила из стороны в сторону и села за компьютер. Отсортировала все сюжеты с прямым заказом Старостата за последние полгода – с тех пор, как начались новые экспедиции сквозь Трансформаторные поля. Таких было 27.

И тут задребезжал телефон.

– Как же вы все мне дороги! – с чувством сказала Марина, разглядывая высветившийся номер.

Это, конечно же, вызывал к себе Толичка. Ему наверняка казалось, что сейчас он проведет воспитательную беседу с сотрудницей. Но на самом деле он бежал на ловца.