Марину резко начало клонить в сон: она почувствовала, что стоит ей закрыть глаза и прислонить голову к стеклу, как всё вокруг уплывет и размажется – как гуашь на бумаге, если добавить немного воды. Зеленые и желтые пятна начнут разбегаться в стороны, у них станут бледнеть края, и если еще раз макнуть кисточку…

– Ладно, – долетел до Марины Фимин голос, – перекусим – и на ноготочки. У тебя сегодня всё же первое свидание.

Как это часто бывало с подругой, стресс от приключений в порту, а потом истерика от новостей «Позывного» сменились у Серафимы эйфорией и повышенной болтливостью. Она трещала про партизан, перестрелку в порту и про скорую Маринину встречу с начальством из Старостата. Не касалась она – только самой главной темы.

– Ты молодчинка, – уверяла Фима, – там, – она делала глазами вверх, – «Можем повторить» понравилось. Раз встречаются – значит, благословят. И рванем!

– А потом меня чикнут, как Толичку, – тихо отозвалась Марина, – ты тогда тоже скажи что-нибудь духоподъемное после, ладно?

Фима моментально скисла. Еще минуту назад бодрое лицо распалось на растерянный взгляд, уголки рта вниз и миллион носогубных морщин. Марине даже стало совестно, что она так приложила подругу, которая, поди, убеждает не кого-нибудь, а саму себя.

Толя стал очередным. Если Марина никого не упустила, пятым. Анатолий Николаевич Абазов закончил карьеру успешного медиаменеджера и советника по людоедству – в ванне с не пойми чем. Лег и не встал. Надышался. Или, может, захлебнулся. Или вскрыл вены. Кто ж теперь скажет. Могла бы, наверное, домработница, которая обнаружила тело, – но она очень быстро уехала очень далеко, и теперь проще было бы спросить самого мертвеца.

Марина узнала о Толиной «отставке» от Фимы – та билась в истерике и орала. Однако сама Марина прислушалась к ощущениям – и поняла, что, кроме удивления, – теперь бомбы рвутся прямо рядом с нею – никаких особых чувств внутри не находится. Ей отчего-то пришло на ум слово «звездопад», и она записала себя в число зевак, которые при редком природном явлении с интересом задирают голову в поисках всё новых срывающихся вниз огоньков, возможно, еще недавно считавшихся важными небесными телами.

Несколько позже Марина подумала еще и о том, что Фиме нет никакого резона убиваться: ее позиции без Толи только усилятся. С Марининым (уже нет, уже во многом ее, Фиминым) проектом она могла вырваться вперед сразу на два корпуса. Анонс программы крутился и на радио, и в ящике. Участвовать в «Можем повторить» хотели домохозяйки и рабочие, швеи и троллейбусные кондукторы. Пилот программы – про морские подвиги, и сразу второй выпуск – про героев-пожарных – были уже в производстве.

…И вот теперь с автором идеи хотят встретиться. Может быть, Фима права, и Марину просто поблагодарят. Но вообще это было мало похоже на то, как ведет дела Старостат. Марина всё отгоняла мысль, что визит может быть как-то связан с Тёминой записью, и одновременно злилась на себя за трусость. Хотели бы – не в гости приглашали, а сразу же отправили бы на Шестой пирс.

– Слушай, – сказала Марина, – всё же обойдемся старым маникюром. Давай ты меня прямо на площадь подбросишь, а уже после я тебя найду?

Фима не стала спорить. Она высадила Марину на бывшей Пролетарской площади, а сама укатила в кафе, где сумела по блату забронировать столик. Марина же обошла выключенный фонтан, поразглядывала флаги на козырьке входа в Старостат и стала взбираться по гранитным ступеням к центральным дверям.

Называя имя того, к кому направляется, Марина с расслабляющей легкостью, какой до этого не случалось, преодолела рамки металлодетекторов и посты паспортного контроля. Она поднялась на лифте на восьмой этаж и в сопровождении гвардейца добралась до Малого зала, где и была назначена аудиенция. Гвардеец чеканил шаг, отчего добротный паркетный пол жалобно скулил, и Марине всё время казалось, что кто-нибудь непременно должен выглянуть на грохот и возмутиться таким безобразием. Однако никто не выглянул.

Зал оказался совсем крохотным. Вокруг круглого стола примостились четыре стула на гнутых ножках. По стенам с восточным (нет ли здесь крамолы?) орнаментом были развешены гобелены со сценами китобойного промысла. С потолка смотрел гербовый красный петух.

Марина прошлась по кругу, после чего присела на один из стульев. Часов здесь не было, а свои наручные она оставила на входе, в ячейке для металлических предметов. Определить время, таким образом, не представлялось возможным, и она развлекалась тем, что угадывала, где именно в этом зале установлены скрытые камеры. Марина насчитала шесть таких точек, когда дверь чуть слышно скрипнула и открылась.

На пороге стоял Он.

Маленького роста, плотный, чернявый; высокий лоб и серые глаза. В таком же, как она видела в профайле, неброском темно-синем костюме. Хозяин шел слегка вразвалочку, отставляя правую руку в сторону и будто бы говоря: «Ба, какие люди!». Вместо рукопожатия Он чмокнул Маринино запястье.

– Марина Владимировна? – как бы осведомился, приглашая садиться.

Марина хотела пошутить: «А вы ждали кого-нибудь другого?», – но осеклась.

– Да, Иван Николаевич.

– Рад, – сказал помощник Старосты, а на самом деле теневой «министр информации», опустившись на стул и поправляя галстук. – Мне показалось, что у вас точный и свежий взгляд на самое сейчас необходимое. А это не так часто у нас встречается.

Марина моментально вспомнила вереницу пропагандистских мертвецов – и мысленно усмехнулась: да, теперь уже в самом деле не так часто, как раньше.

– Спасибо, – Марина постаралась сдержанно и в меру доброжелательно улыбнуться, – всегда приятно, когда твоя работа оказывается востребованной. Тем более, когда оценивают профессионалы.

Еще пока эти звуки только вылетали изо рта, Марина уже сама себе успела удивиться. Вот ведь никогда не умела льстить, тошнило от тех, кто подлизывается к начальству. А тут – пожалуйста. Атмосфера, что ли, гипнотизирует?

Господин помощник понимающе кивнул, приложив указательный палец к отполированному подбородку. Марина подумала, что у него всё же жидковатые волосы и избыточно водянистые глаза. А так – вполне ничего.

– Да, – сообщил он, – завтра у нас прослушивание… или как оно называется? Отбор, да? В общем, посмотрим наших новых героев. Уверен, многие из них в будущем с честью продолжат дело наших традиционных экспедиций… Но вы, думаю, во время знакомства с ними будете заняты.

Марина в этот момент подумала, что рот господина помощника сейчас похож на аккуратную прорезь в ткани: настолько ровно и безэмоционально сложены губы.

– Мы тут пообсуждали с коллегами… – он сделал многозначительную паузу, очевидно, давая время оценить, какие коллеги имеются в виду, – …почитали о вас. Хотим предложить сделать вашу работу востребованной и дальше.

Марина напряглась. «Когда тебе предложат место Мохнатова», – говорил Тёма. Боже мой. Надо очень аккуратно соскальзывать. Очень.

Иван Николаевич тем временем не спешил продолжать. Внимательно разглядывал, вроде бы добродушно, но в то же время лукаво. Все-таки падок на театральные эффекты, не зря о нем это говорят.

– Вы думаете, я не знаю об опасениях, которые сейчас есть у ваших коллег? В смысле – сразу же сыграть в ящик?

Марине захотелось ухватиться за эти слова и, заглянув в глаза господина помощника, спросить: а что всё же у нас с этим происходит? Расскажите! Что удалось узнать?! Но она снова себя удержала.

– Можете успокоиться. Я не зову вас на «самодержавную» должность. Так же у вас называют – «самодержавная»? Видите ли, Марина… без отчества, ладно? Мы несколько переиграем ваш проект. «Можем повторить» – хороший слоган, согласны? Он станет частью большого дела – взрастит героев для походов за пределы Союза. Сами увидите. А для вас у меня есть небольшая компенсация.

Компенсация, подумала Марина. Так говорят, когда хотят разменять что-нибудь несоразмерное. Или вообще неразменное. Компенсация за утерю трудоспособности. Компенсация за потерю кормильца. Но здесь-то какая еще компенсация, господин помощник Старосты? Мы прозрачны пред вашим светом.

– Вы ведь, Марина, не первый год работаете в идейном как бы поле, – продолжал Иван Николаевич. – Знаете, как у нас тут устроено. Вот Владимир Мохнатов. Одни спят с его портретом, другие – плюются. Это потому что идея «жестокого добра», которую он придумал и, знаете, воплотил… она, знаете, не оставляет вот просто так, равнодушным. Он звал идти кого-нибудь драть – и хотелось или немедленно побежать вслед за ним, чтоб начистить зад разным подмедведникам, или уж впечатать Мохнатову в табло, приложить его, мерзавца…

Марина вежливо улыбнулась, но большего из себя не выдавила. Это не укрылось от его взгляда.

– Вижу, вы не из фанатов Мохнатова, – сказал господин помощник с усмешкой.

Марина снова сдержанно улыбнулась.

– Драться с покойником не с руки, – заметила она.

– Вот! – практически выкрикнул Иван Николаевич, воздев вверх палец. – Вот это – очень правильно!

Позволив себе это эмоциональное отступление, он снова изобразил грозное, умеренно ироничное радушие, что и раньше. Откинулся на стуле и сплел на груди пальцы в замок.

– Мы видим вас в должности креативного директора «Отечественных записок». Вам ведь знакомо это название? Конечно, знакомо. Нужды изображать удивление – нет, мы же не под протокол разговариваем. Понятно, что люди вашего круга слушают «Записки» поголовно… Я вам больше скажу, – тут он приложил ладонь к губам, словно бы собирался сообщить что-то крайне секретное. – Я сам не без греха. И сейчас вы поймете, что́ я имею в виду.

Перед входом в «Отечественные записки», который оказался не на ржавой барже посреди Зеленого моря и не в чудом уцелевшей китайской провинции, а вовсе даже на проспекте Вдовина, Марину встречали двое. Сутулый бородач птичьей наружности (маленькие черные глазки, длинный нос и сухие лапки) и плотненький дядя с трубкой в зубах. На обоих то ли довоенные, то ли пошитые по старым лекалам пиджаки.

Когда машина остановилась, бородач сбежал по ступенькам и открыл Марине дверцу. Ей даже показалось, что он чрезмерно согнулся, подавая руку. Курильщик слегка поклонился, но остался стоять на месте.

– Благодарю, – сказала Марина бородачу. – Вы Нагорный, верно?

Тот довольно кивнул и жестом пригласил Марину входить. Они поднялись на крыльцо, и курильщик (в котором Марина определила Льва Алябьева – ведущего и редактора новостей «Отечественных записок») распахнул перед ними дверь.

Если до этого момента у Марины еще оставались сомнения, что всё происходящее – издевательство, игра спецслужб или температурный бред, то теперь количество вариантов резко уменьшилось. Конспирология побеждала с разгромным счетом.

– Признательны, что вы, Марина Владимировна, посетили нас безотлагательно, – заговорил Алябьев уже внутри особняка, когда все трое прошли в кабинет с чеканной табличкой «Логово».

– Да-да, – подтвердил Нагорный, – внимание – самая ценная валюта. И ее не считают взяткой!

«Записочники» синхронно хохотнули. Они были неуловимо похожи: вроде бы Нагорный – длинный, лысый и относительно молодой, лет сорока, а Алябьев – сильно старше, маленький и нахохлившийся. Но порода – одна.

Сели за стол, и Алябьев вопросительно постучал пальцем по своей трубке.

– Не возражаете?

Марина покачала головой, Алябьев признательно приложил ладонь к сердцу и закурил. По кабинету распространился сладковатый запах табака. Кажется, хорошего; надо полагать, даже лучшего из доступных. Нагорный в это время готовил всем кофе: в недрах стоявшего за спиной Алябьева шкафа обнаружилась старая кофемашина, которая с громким жужжанием добавляла к запаху табака горьковатый кофейный.

– Полагаю, вы знакомы с «репертуаром» нашей станции, – скорее утвердительно сказал Алябьев.

Он подал Марине чашечку с кофе, принятую от Нагорного, вторую взял себе, стал бросать в нее один за другим кусочки бурого сахара. Всего Марина насчитала пять штук. Это было невероятное роскошество.

– Конечно, – кивнула она, зачем-то помешивая в своей чашке ложечкой. – Было бы странно, если бы я, работая в журналистике, не знала про «Записки». Вы, кстати, сами как оцениваете долю взрослых, которые хоть раз вас слушали?

– Знаете, – подал голос Нагорный, – быть знакомым с нашим «репертуаром» и быть посвященным в информполитику – это очень разные вещи. Я так понимаю, Лёва именно это имел в виду… Полномасштабных исследований по понятным причинам не было. Технически трудно, сохранив детали проекта в тайне, согласитесь… Но, по нашим оценкам, около трети населения.

– Коньячку? – неожиданно предложил Алябьев и извлек откуда-то из-под стола каплевидный хрустальный графинчик.

– У вас принято начинать прямо с обеда?

– Ну так у нас сегодня не простой день, а праздничный, – нашелся Алябьев. – Не каждую среду нам присылают нового креативного директора. Не каждый раз он столь сведущ и очарователен.

Марина скептически ухмыльнулась. Ей хотелось ответить, что она еще не сказала никакого «да» господину помощнику Старосты. Что раз мир оказался даже не театром, а цирком, – то через какой обруч надо прыгать, она еще подумает. Также ей хотелось задать оппозиционным журналистам миллион язвительных вопросов об их подпольной жизни. Но ничего из этого она не сделала.

С того момента, как ее «вплели» в союзное закулисье, – выплестись обратно уже нельзя, Марина это осознавала. Серьезные люди не разрешат вернуться и сделать вид, что ничего не было. Теперь она с ними – навсегда. Пока смерть не…

Страх. За маму, за Фиму, за Собаку, и даже (и особенно) за говнюка Тёмочку, – он стягивает так плотно, что всё время хочется проверить запястья: нет ли на них жгутов. И нет ли чего на шее.

Марина приняла протянутый Алябьевым бокал. Он едва поместился в ее маленькой руке.

– Про «информполитику» я не знала, но догадывалась, – она поднесла бокал к носу, пытаясь, как полагается, сначала ощутить аромат – наверняка ведь это какой-то хороший коньяк, который нужно сначала нюхать, – поэтому в Старостате я не стала изображать особого удивления.

– Вместо этого вы решили, что мы продажные скоты, – с готовностью подсказал Нагорный.

– Ну да, – Марина сделала глоток и слегка склонила голову набок, сощурившись, – в этом случае с вами можно работать. А вот если вы идейные…

Нагорный захохотал, хлопая себя по коленке. Его распушённая борода запрыгала черно-белым облачком. Алябьев кивал в такт. Марина не смогла бы наверняка сказать, действительно ли эти двое смеются над ее не особо забавными шуточками – или потешаются над ней самой. Она решила, что сейчас это не так важно. Время будет – разберемся. А время, кажется, будет.

– А вы как думаете, мы действительно мелкие замаскированные гады – или кажемся такими только Старостату? – спросил Алябьев, постукивая трубкой по крышке стола. – То есть – если предельно обострить – на ваш взгляд: мы коллаборационисты, дурящие население, – или маленький глоток правды в море государственного вранья?

Ага, подумала Марина, вот кем вы себя, оказывается, считаете. Герои сопротивления. Единственные по-настоящему свободные люди. Ну-ну.

– Ох, как глубоко вы копаете, – сказала она. – Я не буду сразу отвечать. Позвольте, я сначала присмотрюсь.

– Позвольте, Марина Владимировна, вам не позволить, – встрял Нагорный. – Не сочтите хамством, но это принципиальная вещь! От того, какую позицию занимает руководство, зависит вопрос… – тут он принялся загибать пальцы, – организации работы, вопрос, если хотите, «прикрытия» наверху. Вы же понимаете, не всем и не всегда следует рассказывать, как и где работают «Записки», а значит, об их проблемах нужно докладывать прямо наверх. Это, Марина Владимировна, ой как не просто! Ну и вопрос финансирования, само собой.

Марине вдруг вспомнилась одна из программ Нагорного, в которой он говорил о кризисе доверия к официальным каналам массовой коммуникации: «Восприятие расщепляется, сознание обычного человека начинает делить всё на “настоящее” и на “как показывают в дирижабле”. И эти вселенные со свистом несутся в разные стороны».

Не врал. Со свистом.

– Я бы, наверное, к вам не пришла, если бы не было определенных договоренностей, так ведь?

На этом месте Алябьев довольно закивал.

– Что касается эфирной сетки, – продолжила Марина, – то менять пока ничего не будем. Сначала изучу это логово, идет?

– Вполне-вполне, – сказал Алябьев, – я предлагаю поднять за взвешенность решений.

Он снова разлил коньяк (или «коньяк» – Марине не с чем было сравнить). Выпили.

– А давайте, Марина Владимировна, мы вас сразу бросим в бой? – предложил Нагорный.

– С корабля на бал, конечно-конечно, – подтвердил Алябьев. – У нас сейчас начнется «Двоичный код» Беккера и Трубецкой. Они будут про «синдром Мохнатова» говорить. Снова ведь потери… Ну и вы, как анонимный эксперт, выскажетесь.

Они надеются выпихнуть меня в прямой эфир, чтобы я поплыла, – поняла Марина. Что-нибудь скажут про «Можем повторить» – и вот я уже должна буду кусать сама себя. А если отказаться, местная старая гвардия решит, что я боюсь.

– А давайте я чуть опоздаю на эфир? – сымпровизировала Марина. – Минут тридцать, этого будет вполне достаточно. За это время уловлю тон разговора и вообще постараюсь освоиться.

– Что ж, резонно, – согласился Нагорный. – Тогда я покажу ваш временный кабинет; завтра-послезавтра будет готов основной. И к нужному времени за вами забегу.

Марина сделала вид, что благодарно и одновременно милостиво кивает.

Они поднялись на второй этаж, где рядом с дверью № 22 уже прикручивали табличку «Креативный директор». Из окна кабинета открывался вид на остов разбитого кинотеатра «Ударник» и пожухлый газон по соседству. В кабинете стояли полукруглый стол, несколько стульев и большой сейф, притаившийся в углу за шторой. Марина подумала, что, может, имеет смысл остаться здесь насовсем. Надо только попросить шкаф, а в остальном – даже и ничего.

Она вытащила пару листов из пачки бумаги на столе и собралась составлять тезисы эфира. Однако подготовиться к программе не удалось: через мгновение зазвонил стоявший почему-то под столом телефон. Марина подняла аппарат, сняла трубку – она была на спутавшемся витом проводе – и услышала голос Алябьева:

– Марина Владимировна, вам не передали еще дела вашего предшественника? – он явно понимал, что она понятия не имела о том, отчего «Записки» лишились командира.

– Что с ним произошло? – подыграла Алябьеву Марина.

– Синдром Мохнатова.

Ага, подумала Марина. Ага. Вот, значит, отчего эта спешка, это лестное предложение, вообще вся эта суета и кутерьма.

– И давно?

Алябьев довольно хмыкнул – он получил подтверждение, что для Марины это новость, а значит, ни во что серьезное ее не посвятили.

– Позавчера. Вы всё же невнимательно слушаете нашу станцию. Я вам так скажу: насест – неудобный, всё время соскальзываешь. Лучше даже не залазить.

– Посмотрела бы я, как бы вы отказались, – огрызнулась Марина.

– А я это и сделал, – спокойно отозвался Алябьев. – А вы бы, Марина, могли задуматься, чего это «Записки» предлагают на сторону. У этого есть причина, поверьте. Ни один из здешних редакторов не захотел сесть в кресло, которое теперь впору мертвецам.

– Вы не забываетесь?

– Возможно, – вздохнул Алябьев, – пусть так.

От его джентльменской вежливости не осталось и следа.

– Впрочем, это всё баловство. У меня тут творится нечто поинтереснее.

И он сообщил, что вещание Репродуктора прекратилось почти пятнадцать минут назад. Это было трудно представить само по себе, но следующая новость была еще фантастичнее: на частоте «Позывного» сейчас идут… «Отечественные записки».

Какая-то проверка, подумала Марина. Старостат играется. Она включила висящий на стене приемник «Зоркий» – и услышала голос Вечернего Пилота.

– …что же они собираются «повторить»? По-моему, ответ на поверхности.

Крутанула ручку настройки влево и, добравшись до резервной частоты, снова наткнулась на Пилота.

– Такие дела, – многозначительно изрек Алябьев с таким видом, будто он точно в курсе, что́ именно сейчас происходит, и спроси его – немного попыжится, но потом расскажет. – Я удаляюсь. Чего надумаете – звоните.

Только он положил трубку, как в дверь постучали.

– Марина Владимировна, – позвал из коридора голос, – можно войти?

Не дожидаясь ответа, в проеме возник Нагорный.

– Вы уже в курсе? – сощурившись, поинтересовался он. – Что делать-то будем? Разворачивать эфир в сторону произошедшего? Но мы в душе не это самое, почему спекся «Позывной»… Как бы не пролететь. Так что жду вашего…

А этому кажется, что проверка устроена конкретно ему, поняла Марина. Он смотрит: сначала прислали эту овцу, теперь изображают свист рака на горе… И думает: главное – не сделать ничего лишнего. А потому без письменного распоряжения не делает вообще ничего.

– Подождите, Александр, – притворно поморщилась Марина, – давайте я посоветуюсь со старшими товарищами.

– Да-да, конечно, – залебезил Нагорный, – забегу через несколько минут!

Он исчез, а Марина снова села за стол и принялась рисовать на бумаге домики с черепичной крышей. Мысли всё равно отказывались выстраиваться даже в самую короткую цепочку. Военный переворот? Но министр обороны вроде родственник одного из Старост. Или они там внутри себя? Технические неполадки на ЦРУ? В принципе, возможно, но тогда бы просто пропал эфир, а вот «Отечественные записки» на частоте «Позывного» – это уже что-то из другой оперы. Проверка: со стороны Алябьева, Фимы, Старостата, да кого угодно? Больше всего похоже на правду. Хотя и слишком заковыристо. Или нет?

Но главное – пока не знаешь, что за проверка, бей, Марина, себя по рукам и никуда не звони. Лучше выждать, как Нагорный. Лучше замереть и прикинуться мертвой. …Правда, только в том случае, если это не тест на скорость принятия решений.

Мысли вспыхивали и рассыпа́лись. Марина старалась хоть что-то ухватить, но ничего не выходило; единственное, что накрепко застряло в голове, – фильм, который надо было передать медведю. Уникальные Тёмины записи. Вот интересно, что бы началось, если бы она сейчас дала их в эфир, хотя бы в аудио?

– …помните, была такая шутливая конструкция – «кровавый режим», – шепнёт Вечерний Пилот в ухо слушателям. – Это была метаирония. Мол, какой же он кровавый-то в самом деле. Ну что, друзья-шутники, теперь вам – смешно?..

– …самое чудовищное, что доводилось видеть за всю журналистскую практику, – судорожно сглатывая, пробормочет Лика Трубецкая…

И, может быть, они скажут – что. И как. И от этих слов там, в тихих хрущевках столицы, кто-то дрогнет от ужаса. И отбросит наушники. И скажет: блять, да это хрен знает что такое! Да это вранье! Вранье! Слышите?!

Марина рывком сняла телефонную трубку, в истеричном темпе пробежала пальцами по кнопкам набора и долго слушала длинные гудки.

– Мама! – почти крикнула она, когда на том конце отозвались. – Прости, ради бога. У меня всё нормально. Правда, нормально. Просто нужно узнать одну вещь. Да, именно сейчас, именно у тебя. Радио работает? Тогда включи и поднеси к нему трубку.

Она слышала, как мама идет на кухню, как щелкает выключателем света, а потом пытается дотянуться до высоко висящего над холодильником приемника.

– …мы устроили свой собственный тотализатор: кто следующий из нашей пропагандистской братии? И знаете, что? Кажется, следующие – все. Ох, ребята, настало время, когда не вы нам, а мы вам не завидуем, – с веселой злостью сообщил в трубку Вечерний Пилот.

– Спасибо, мама, – сказала Марина упавшим голосом. – Я тебе потом всё расскажу. Нет, у меня, правда, всё нормально.

Она нажала на рычаг. Тут же после короткого стука распахнулась дверь.

Это был Алябьев – теперь вживую: ничего не говоря, он смотрел вопросительно.

– Лев Александрович, мне сказали, что вы – возвращенец. Это правда?

Взгляд Алябьева поменялся. В нем промелькнули и презрение, и усталость, и какие-то смутные воспоминания, которым еще только предстояло стать Марининым будущим.

– Я много кто, Марина. Я и на Шестом пирсе сидел, – сказал он тихо.

– Это я как раз могла предположить. Но вернуться… зачем?!

– Не хотел пополнить список съеденных.

– Слушайте, ну мне-то не надо…

Алябьев качнулся вперед, как будто его что-то внезапно подкосило, и, выбросив вперед себя облако табачного духа, тихо проговорил по складам:

– Как раз на-до. Толь-ко ни-кто не зна-ет, как.

Он даже потряс головой в знак полного согласия со сказанным.

– А вы – знаете? – Марина непроизвольно отодвинулась. – Тогда скажите?

– Всё, что я хочу сказать, я говорю в эфире, – отрезал Алябьев и вернулся в вертикальное положение.

– А про съеденных?

Алябьев криво усмехнулся.

– Еще поговорим. Я, знаете ли, давно тут сижу; догадываюсь, о чем вы сейчас думаете.

– Поделитесь?

– Конечно, – легко согласился Алябьев. – Вы думаете, не врубить ли сейчас на всю эту ивановскую давно припрятанный диск. Вдруг это – тот самый момент?

По Марининому, очевидно, дикому взгляду он удовлетворенно определил, что – не ошибся.

– У каждого нормального журналиста есть диск с записью, которую надо поставить, когда рак на горе свистнет, – пояснил он.

– И что же вы не ставите свой? – Марина всё еще пыталась отойти от точного попадания.

– А если это не рак на горе, а змея на груди? Змей мне приходилось видеть чаще, я в них куда больше верю.

– Можно хотя бы включить «жужжалку», – вздохнула Марина.

– А вы понимаете, что и кому она передает? Может, она посылает сигналы карательным отрядам? Или медведям? Или кому-то, про кого мы бы даже знать не хотели?

В дверях появился еще и Нагорный.

– Ну что? – нетерпеливо спросил он, всем видом давая понять, что ждет указаний, и лишь огромным трудом себя сдерживает. – Замечаем или нет?

Он нервно отстукивал ботинком дерганый ритм.

– Пять минут играем по программе. Если всё остается по-прежнему – гасим вещание, – объявила Марина.

– Понял, – кивнул Нагорный и моментально растаял.

Алябьев одобрительно кивнул.

Марина не видела, но знала, что Нагорный сейчас пронесется по коридору и будет через стеклянную дверь делать пассы руками. Он даст знак ведущим: всё как обычно, работаем по привычной схеме. А они улыбнутся и кивнут ему в ответ; может, кто-нибудь даже подмигнет.

Марина закрыла глаза и положила пальцы на веки. «Прошла – или не прошла?», спросила она себя.