Герману случалось бывать в подвале всего пару раз, и никогда – без освещения. Сколько ни пытался, он так и не смог найти выключатель; пришлось идти на ощупь, держась за холодные металлические перила и отыскивая ногой каждую новую ступеньку. Лестница оказалась узкой и очень запущенной, ступеней был явный некомплект, а те, что еще остались, как-то неприятно похрустывали. Наконец, нога резко ударилась о вертикальную преграду; Герман чуть не вскрикнул от боли в пальцах.

Он несколько раз несильно пнул дверь, как бы спрашивая разрешения войти. Не получив ответа, налег на нее всем телом. Железо рявкнуло и провалилось внутрь, да так стремительно, что Герман едва не полетел кубарем.

Раньше в подвале было бомбоубежище для сот-рудников радиоузла, и даже стоял комплект оборудования, позволявшего передавать сигнал через городскую систему оповещения. Огромный бункер имел несколько спальных помещений, склад провизии, медпункт, санузлы и кухню, где печь и нагреватель воды работали от дизельного электрогенератора. После войны, правда, подземная «сокровищница» подверглась разграблению. Дизель вывезли, разломав техкомнату, исчезло вещательное оборудование, и даже металлические койки были разобраны и увезены невесть куда. Герман не знал, когда здесь поселился медведь, но, скорее всего, это произошло как раз после превращения бункера в унылые руины.

Сейчас, оглядывая его «берлогу», Герман убедился, что к бомбоубежищу она не имеет уже никакого отношения. Бо́льшая часть зала была заброшена и не освещена. Кимун обустроил себе только угол старой кухни, в котором стояла (или, скорее, лежала) его кровать, похожая на ворох подгнившего тряпья, рядом – столик, нагруженный какими-то склянками, и плита (надо полагать, запитанная от электросети «Позывного»).

Сам хозяин стоял как раз у плиты и, очевидно, собирался что-то готовить. При появлении Германа обернулся и внимательно уставился на гостя. Медведь казался удивленным, но не столько появлением именно этого человека, а вообще наличием посторонней жизни в его подвале.

– Добрый вечер, Кимун, – поздоровался Герман. – Извините, что вламываюсь. Я хотел поговорить с вами.

Хозяин не сделал приглашающих жестов; он по-прежнему выжидающе смотрел и не двигался. Тогда Герман закрыл за собой входной люк и сам шагнул вперед. На несколько секунд его одолела какая-то подростковая нерешительность; открывать рот было стыдно и необходимо одновременно.

– У меня два вопроса, Кимун. И первый – такой: скажите, а кто победил в войне?

Это был маркер. Жест. За такой вопрос сразу полагался Шестой пирс, и некоторые знакомые Германа именно из-за этих четырех слов туда и уехали. Своим вопросом Герман сразу же раскрывал карты, показывая, что он – свой. Конечно, при условии, что Кимун не сочтет его провокатором.

Кимун – не счел. Но и ответил он вовсе не так, как рассчитывал Герман.

– Глупо думать, что кто-то победил в войне, – ответил медведь. – Да вы и сами так не думаете. Просто хотите меня перетащить на свою сторону. Нашли дурака.

– Почему – перетащить? Почему – дурака? – поразился Герман.

– Потому что не так трудно представить, чего вы хотите дальше.

Герман уставился на морду Кимуна с медвежьей же пристальностью.

– Скажите, Кимун, зачем вы на них работаете?

Медведь молчал.

– Они истребляли вас много лет, – продолжил Герман, – вы сами были свидетелем…

– Истребляли, – неожиданно подтвердил Кимун, и Герману опять показалось, что произносимые звуки не совпадают с движениями пасти. – Все так делают.

– Ничего подобного.

Медведь отвернулся и протопал к высокому столику. Взял бутылку с какой-то розовой жидкостью, смешно запрокинул голову и вылил половину содержимого себе в пасть – с громким бульканьем.

– Зря на это надеетесь, – заявил он, облизываясь, – просто медведи не успели первыми.

– Да перестаньте, – поморщился Герман, – это же нелепица какая-то, вы лучше всех должны знать, что происходит.

– Я знаю, что́ происходит, – эхом отозвался Кимун. – А вот вы – только выдумываете.

– Понимаю, Кимун, вы не во всём поддерживаете своих…

Герман замешкался. Ему показалось, что сказать «сородичей» – неприлично. «Соплеменников» – не лучше. А что тогда остается? Медведей? Так и не сообразив, он просто пропустил это слово.

– Но их положение сейчас стало настолько…

– Положение… – снова эхом повторил за Германом Кимун.

И замолчал, опять уставившись на гостя. Что-то было в этом взгляде, кроме выжидательности. Недоверие? Презрение? Издевка?

Герману внезапно пришло в голову, что у него на самом деле нет убедительных доказательств, что он – не агент конституционки. И значит, медведь ему может так и не поверить.

– Да, положение, – сам себе кивнул Герман.

– А какое положение – у ваших соплеменников? – вдруг спросил Кимун.

– Ну, это кого считать моими соплеменниками…

– А вы кто?

– В смысле?

– Вы – чей? Кто – ваши?

– Хм… – Герман смешался; к такому вопросу он был не готов. – Ну, – начал он, – я убежден, что права всех граждан Союза должны соблюдаться в равной…

– Что вы хотите сказать, Герман Александрович?

– Я хочу сказать, что хотел бы, чтобы и права медведей…

– Нет, – сказал Кимун, – вы не хотите.

– Я понимаю, у вас нет причин мне доверять…

– Вы хотите, чтобы мы были как вы, да?

– В смысле? – опешил Герман.

– Чтобы мы были – как вы, но из ваших фантазий. Хотите, чтобы медведи подняли восстание – и решили ваши проблемы со Cтаростами, так? Вы же за этим ко мне и пришли – как к соплеменнику. Вы думаете, медведи порвут то, что вам не нравится. Как инопланетяне.

– Инопланетяне?

– Старый образ, – пояснил Кимун. – Прилетят инопланетяне – и всех спасут. Считалось, что другого выхода нет.

Повисла пауза, во время которой Герман подумал, что… так и есть. Другого выхода и не оказалось.

Никакого не оказалось.

– Послушайте, Кимун, я вовсе не считаю, что медведи…

– А я вам – не медведь, Герман Александрович, – отчеканил Кимун. – Я – гражданин Рубежного Союза. Как и вы.

Он ушел обратно к плите. Погремев посудой, включил конфорку и подвинул на нее лапой какую-то пузатую продолговатую посудину, похожую на утятницу.

– Герман Александрович, по-моему, вы идиот, – сказал Кимун, не оборачиваясь. – В плохом смысле.

Герман сглотнул. Он не сразу понял значение прозвучавших слов, а поняв, еще некоторое время удивленно пялился на хозяина подвала. Ему потребовалось время, чтобы осознать: медведь над ним просто насмехается. А может, даже насмехался – всегда.

Огромная бурая туша скалилась в беззвучном смехе. Пошел ты в жопу, с неожиданной злостью подумал Герман. Продолжай рассказывать им о предателях, им это нравится.

– То есть идея восстания кажется вам нелепой, а ваше собственное занятие не видится чудовищным и диким? – зачем-то уточнил он.

– Ничего чудовищного. Такая же работа, как любая другая.

– Это – работа?! – выкрикнул Герман; он совершенно потерял самообладание: руки сжались в кулаки, и он чувствовал, как ногти впиваются в кожу. – Лгать и корчить умильные рожи, вот как оно всё весело и хорошо! Физиотерапевты в концлагере!

Медведь открыл шкафчик, достал пакет каких-то сушеных ягод, взял чайник и, похоже, собрался заваривать чай.

Герману захотелось запустить в зеленые глаза-пуговицы чем-нибудь тяжелым.

– Удачи вам, Кимун, – бросил он. – Доберусь до доков сам.

– Вас съедят, – спокойно напутствовал Германа политмедведь.

Герман вышел, мощно саданув дверью.

Кимун наморщил нос. Он высыпал треть ягод из пакета в заварник, понюхал воздух над ним и, удовлетворенно ухая, добавил щепотку черного чайного листа. Чай – дорогущий товар, почти исчезнувший. Его если и можно достать, так только через запасливых бурых: они еще кое-где держат старые склады, списанные официальной властью. Чтобы пить чай, а не труху из серых пакетиков, которыми завалены магазины, надо знать места. И Кимун их знает. Кимун много чего знает. Много чего помнит. И этого мальчика Германа, написавшего научную статью по национальной асимметрии, и восторженные отзывы о ней на радио – тоже.

– Съедят, – сказал медведь вслух, – ам-ам.

Выбравшись из подвала, Герман медлил только с минуту. Ждать больше нечего: Кимун из медведей себя вычел, и никакой помощи от него не будет. Это никак не меняет плана «С», хоть до последнего и оставалась надежда…

Герман навалился плечом на обитую железом дверь подвала, и та с трудом, но поддалась. Тогда он закрыл ее сначала на один, а потом и на второй замок. Большой ключ вынимать не стал, а сбегал к себе в подсобку за давно припасенными инструментами. Кусачки и плоскогубцы бросил в карман куртки, молоток пришлось нести в руке. Как Герман и рассчитывал, ключ сломался после первого же удара. Теперь, даже если у Кимуна есть дубликат, это ему не поможет – подвал заперт намертво.

Герман двинулся по заранее намеченному маршруту. Он старался идти обычным шагом, чтобы не вызвать подозрений у тех, кто его случайно увидит. На пути, однако, никто не попадался.

В коридоре уже два месяца продолжался невнятный ремонт. Под ногами шуршали набросанные газеты, то и дело приходилось обходить заляпанные краской козлы или запинаться о разбросанные инструменты. Герман много раз представлял, что это никакой не коридор, а осенний лес, полный опавших листьев, желудей, хитрых белок и спрятанных до поры до времени неудобных секретов.

там прах и страх

покой

там лес и вода

новости[1]

Лампочки, висящие на скрутках, местами потухли, местами утомленно перемигивались. Камер наблюдения в «лесном» коридоре не водилось: их сняли, чтобы не повредить. Там, где коридор поворачивал к главному входу, Герман проковырял дырку – сначала в стене, а потом и в полиэтиленовой трубе телефонной канализации. Дырку никто не заметил (в этом ремонтном хаосе – немудрено), и теперь можно без помех перерезать пуповину, связывающую Репродуктор и весь остальной мир.

Сердце то и дело начинало колотиться о грудную клетку с такой силой, будто хотело ее раздробить. В такие моменты Герман замедлялся и старался медленно и глубоко дышать. Срабатывало не всегда – из-за нервного напряжения тяжелели ноги и немели пальцы. Звенела лампочка над головой. Звенела, звенела, а потом затаилась. Тишина всего на секунду – и снова комариный звон…

Герман сидит в школе на политинформации. Сегодня вторник. В лицее им. Невельского на часах 08:11 – еще почти двадцать минут до первого урока. Полагается приходить со своей газетой, в которой подчеркнута важная новость, и у Германа такая новость имеется, он нашел ее в «Часовом призыве» и выделил – пусть и не очень аккуратно – красным карандашом. Статья называется «Мы принимаем бой!» и рассказывает про миноносец «Светлый», который героически отбивался от морских бандитов.

Только сегодня классу не нужен «Часовой призыв»: Людмила Афанасьевна принесла большую черно-белую газету и сама читает ее вслух. Читает громко, с выражением. Герман зажимает уши, а сидящий рядом Валька Мизин пытается отнять его ладони от головы.

– …все эти годы делишки профессора Екановой оставались без должного внимания…

Это – про его маму. Позавчера ее уволили с работы, и она всё время плачет. Людмила Афанасьевна читает, а одноклассники хихикают и оборачиваются к нему.

– Вот везде они пролезли, – брезгливо щурится, качая огромной желтой прической, классная. – Везде!

Даже с закрытыми ушами Герман слышит, как над ним звенит лампочка…

Он подходит к дырке в стене, оглядывается и протягивает к проводу кусачки. Одной рукой перекусить не получается – слишком толстый кабель, приходится взяться и второй, и давить – изо всех сил. В конце концов что-то щелкает, и провод разваливается. Всё. То есть должно быть – всё, если где-нибудь вдруг не окажется резервной линии. Но ее не окажется. Единственную резервную линию он уже использовал сам.

Герман сворачивает в другое крыло – здесь уже почти чисто, и никакого звона. Слева и справа – двери студий, «разгрузочные», как их зовут операторы: комнаты с диванчиками и креслами, пустые пространства со столиками и тонкими ломкими стульями из какого-то мутного стекла. Герман не оглядывается по сторонам, он идет к комнате отдыха, которой закончится эта коридорная кишка. Ее уже видно: дверь слегка приоткрыта, и на шкафу светится маленький телевизор.

Кто-то там, в слепом отростке кишки, ржет. Надсадно, со срывом в икоту.

– Смотри, как бежит! – булькает сквозь хохот.

– Бля, танцор!

Два голоса – два охранника. Отлично: значит, на обходе только один. Герман подлетает к двери комнаты, рывком закрывает ее и вставляет в замок ключ. Два поворота, а теперь загнуть его плоскогубцами.

– Э-э-э, чего там такое? – вскрикивают из-за двери. – Открывай!

Охранники начинают лупить кулаками в дверь и орать. Фоном блеет телевизор, из него выползает что-то про солидарность с учителями…

– От нашего образования – пованивает. Почему? Потому что в нем завелись насекомые люди, задача которых – в угоду Востоку гадить в голову нашей молодежи. Не мытьем, так катаньем протаскивать в своих методичках нужную им грязь, специально процеженную и разведенную из нашей истории, для того, чтобы обмазывать ею наших детей, – доносятся из радиоприемника слова.

Это «Голос Союза», его слушает Вовкин отец. Сам Вовка вместе с Германом расставляет в зале солдатиков вдоль плинтуса. Потом они хотят расстрелять эту армию из пистолета пластмассовыми пульками-дисками.

– Переврать историю, замарать героическое – это ли не преступление? По мне, так это предательство – такое же, как в военное время. И наказание за распространение смрада предательства, – растягивая последние слоги, вкрадчиво шепчет голос Репродуктора, – должно быть соответствующим. Соразмерным, как учит нас уголовный кодекс… Вчера завершился процесс над руководством Горного института. Все его участники – лжепрофессора и академики – отделались небольшими сроками. Общество оказалось снисходительным. Но нужно ли быть снисходительным к предателям? Вопрос. Я назову вам имена, и мы с вами их запомним. А лучше – запишем; еще пригодится… Андреев, Силуанов, Грицерский, Акопова, Еканова…

Герман вскакивает с пола и с размаху бросает игрушечным пистолетом в радиоприемник. Тот сдвигается, но так и остается стоять на комоде. Тогда Герман прыгает к комоду и начинает рвать черную коробку на куски – ломая ногти и обдирая пальцы. Стеклышко от расколовшейся таблицы настройки больно впивается в ладонь…

Герман идет мимо «стены славы»: широкий коридор завешан фотографиями под стеклом. Здесь есть ряд редакторов – бывших и нынешних, ряд лауреатов Госпремии, ряд «сотрудников года» и так далее. Герман никогда не обращал внимания на этот парад улыбок, а теперь ему кажется, что здешние обитатели просто показывают друг другу зубы. Железные и золотые, неровные и вставные китайские. Это зубной гастроном, ставший музеем. Палеонтологическое пиршество.

Впереди холл, перегороженный невысоким турникетом. Герман прыгает через перекладину и идет к входным дверям – проверить, закрыты ли. Над дверьми мигает красная лампочка – значит, включена блокировка, – но Герман всё равно дергает за ручку. Нет, правда: всё глухо. Он и здесь вставляет в замки ключи и загибает их плоскогубцами, по толстому верхнему даже залепляет пару раз для надежности молотком.

Хорошо. Теперь остается найти последнего охранника и закрыть «документ».

Герман уже не замечает скачущего сердца, тело двигается на автопилоте. Он чувствует только лицо, которое горит от прилившей крови, будто обожженное взбесившимся солнцем.

Герман пересекает холл, снова перепрыгивает турникет и подходит к пульту охраны. Все три экрана наблюдения включены: два показывают пустые коридоры, один – крыльцо перед главным входом. Герман начинает листать изображения с разных камер: ничего, ничего, снова ничего. В «документе», уткнувшись в экран, сидит режиссер – в наушниках он слышит только свой материал. Герман снова листает показания камер – и находит последнего охранника рядом с буфетом. Охранник направляется в это крыло.

Саданув по каждому из трех экранов молотком, Герман выходит этому парню навстречу. Вокруг мерцают коридоры. То ли из-за моргающих лампочек, то ли еще почему, но Герману кажется, что они плывут цветом: из охрового перетекают в оранжевый, из бледно-голубого – в фиолетовый. Но больше всего вокруг – серо-зеленого, он просачивается из теней и струится по полу.

По железной лестнице без перил Герман поднимается на второй этаж; металл гулко ухает под ногами. Он рывком распахивает дверь и смотрит в мерцающий коридор. Здесь никого нет.

Герман прячет руку с молотком под рубашку и направляется к буфету. Куда этот охранник мог свернуть? Разве что в кабинет чей-нибудь зашел…

Герман проходит треть коридора, когда охранник выныривает справа – и радостно машет, подзывая к себе:

– Привет героям труда! Эти свиньи опять не закрыли кадровый центр, иди, запротоколируем. А то в прошлый раз они на нас пытались свалить…

Он делает шаг вправо и исчезает из поля зрения. Этот охранник – маленький и лысый, с висячими ржавыми усами. От него всегда пахнет кислыми щами, а ладонь при рукопожатии – мягкая и потная.

Герман подходит к двери с табличкой «Кадровый центр». Дверь открыта, а лысина мелькает рядом со стопками пухлых папок на столе. Похоже, охранник пытается куда-то сгрузить личные дела…

Институт дружественных стран Востока. Станислав Борисович читает черновик речи Германа на защите кандидатской. Он задумчиво шевелит губами и слегка качает головой. Время от времени непонятно зачем расчесывает волосы пятерней, и после этого несколько секунд держит ладонь на весу. Речь, как и кандидатская, озаглавлена: «Неофеодальные тенденции в посткризисном развитии ближневосточных государств».

Герман ждет. Он думает: достаточно ли хорошо «кризисом» замаскировано слово «война»? Он думает: подойдет ли термин «неофеодальный» – или его придется менять на что-то менее очевидное? Герман ерзает за партой и пытается по мимике своего научрука угадать, нравится ли тому текст. Кажется, нравится. Герман перебирает в голове состав научного совета: у Борисыча там вроде бы неплохие позиции, так что шансы приличные…

Наконец, Станислав Борисович отрывается от чтения, откладывает стопку листов, принесенных Германом, и, сощурившись, смотрит в окно.

– Это всё хорошо, – говорит он, – только мы с вами всё равно пойдем нахер.

Герман подпрыгивает от возмущения:

– Почему это?!

– У вас анкета не прошла. Сын ИЧЭ.[2]

– Какая анкета? – поражается Герман. – Я последнюю анкету больше года назад сдавал.

– Ну вот она и не прошла.

Станислав Борисович по-прежнему смотрит в окно, а Герману всё сильнее хочется ударить его в правый глаз. Он даже слегка подается вперед…

Герман захлопывает дверь и клинит замок – так же, как и предыдущие. Охранник, в отличие от своих напарников, не бросается с криками и не колотит до одури. Наверное, еще не сообразил. А может, рад, что легко отделался. Он ведь легко отделался.

Герман быстрым шагом движется по коридору в сторону документальной секции. Когда в какой-то момент на стенах вновь начинается галерея скалящихся людей, Герман бьет молотком в эти зубы и носы. Сзади сыплется стекло, но Герман не оглядывается, он идет дальше…

Лёва отбирает у Германа бутылку.

– Пошел ты в жопу, Геша, так себя гробить, – говорит он ласково. – Вот какого хера ты пьешь, когда не умеешь этого делать совершенно? Кто же спивается этим китайским пойлом?

Герман зло отмахивается. То, что с ним происходит, действительно не похоже на запой. Это похоже на отравление: тошнит, болит голова, и отключить сознание никак не получается.

Лёва нюхает горлышко и морщится, после чего находит под раковиной переполненное мусорное ведро и сует туда бутылку.

– Мог бы и обратиться, между прочим, – произносит он, выкладывая на стол корочку «Гвардеец Старосты».

Герман брезгливо раскрывает ее указательным пальцем – корочка на его имя.

– Ничего себе, – хмыкает он и идет к холодильнику за холодной водой. – Может, мне тогда сразу в настоящую гвардию записаться?

– В армию сейчас тебя никто не возьмет, – веско замечает Лёва. – Безработный, в Порту постоянно трешься… Геша, ты же взрослый человек, должен понимать, что там целая рота сидит – и всё протоколирует: кто пришел да что делал.

– Нерабочая часть Порта у нас не закрыта для посещения, – огрызается Герман, прикладывая холодную бутылку к голове.

Лёва грустно улыбается.

– Тебе не идет казаться глупее, чем ты есть. У нас и выезд не запрещен, если ты помнишь. Ладно, – Лёва стучит пальцем по удостоверению. – Возьмешь вот это – и завтра пойдешь устраиваться на работу.

– Куда? – ехидно интересуется Герман.

– На радио. Будешь сменным дежурным с окладом специалиста 1-й категории. Всё уже договорено. Включил-выключил – и сидишь, примус починяешь.

– Стратегический объект хочешь мне доверить?

– А то!

Выдался на удивление безветренный, тихий вечер. В небе видны хмурая тень инфодирижабля и бледный отпечаток луны – чуть левее стелы Гагарина. Созвездия не удержались наверху – попа́дали на землю и разбились на мелкие осколки. Вон там, в районе вантового моста через речку Ключ, фонари пробуют собрать хвост Скорпиона, в Порту лежит сплющенная Малая Медведица, а по проспекту Народовольцев – ближе к бывшему ЦУМу – растекаются Весы. Стаи звезд кружат по городу, разлетаются по улицам и площадям, рисуя новые астрономические карты. Скоро они проложат трассы и сюда. Двинувшись с проспекта Матерей, зацепят площадь Космонавтов, свернут на Энтузиастов и выйдут на Академика Нестерова точка-точка-тире пунктиром. Но это будет еще минут через тридцать, а может, даже через сорок.

Сидя на крыше Репродуктора, Герман смотрит, как город сам себе выключает свет. Город готовится спать, чтобы разглядеть в уютных грезах достроенный мост, прогулочную набережную, чистое Зеленое море, ящик тушенки.

И только те граждане, что не выключили приемники до конца вечернего эфира, спать наверняка не будут. Сейчас они с ужасом пялятся на свои в прошлом благонравные радиоточки или прижались к черным коробочкам «Связной» или «Маяк», чтобы с ужасом-восторгом ловить шуточки Вечернего Пилота и Лики Трубецкой.

Во всех приемниках города прописалась измена.

Герман перенастроил трансляцию за 43 минуты до конца официальной программы: блок новостей лопнул посередине, так и не появился имеющий «постоянный контакт» со слушателями Кимун. Вместо него заговорил замредактора «Отечественных записок» Нагорный: он как раз заканчивал очередную серию из цикла «Курильщики».

Герман тоже хотел послушать сегодняшний эфир, но вытащенный на крышу приемник отказался работать. Может, его забивают помехи от головной антенны, черт знает. В итоге Герман запер главную аппаратную, а потом и весь техотсек, после чего выбросил оставшиеся ключи и инструменты.

Уже поднимаясь на крышу, он слышал, как в кабинетах начинают заходиться телефоны. На это Герман удовлетворенно улыбнулся. На него накатила расслабляющая волна эйфории, и всё происходящее стало казаться сюжетом для развлекательного шоу – чем, если разобраться, и было. Последние недели Германовой жизни оказались фарсом.

Он надел под рубашку водолазку, а сверху накинул чью-то куртку с капюшоном. Получилось почти тепло. По крайней мере, Герману не кажется, что на крыше его поедает холод. К тому же он вскрыл буфет и уволок из него дефицитную бутылку водки; пришлось отломать бару дверцу, но оно того стоило.

Теперь, подложив под себя найденную спецовку линейщиков и прикладываясь к «Белым росам», Герман полусонно раздумывает, как всё хорошо получилось. Он даже не думал, что вся эта «система» так легко посыпется: никто его не остановит, никто не бросится наперерез из секретного укрытия.

Сейчас те слушатели, кто посмелее, уже звонят знакомым, спрашивая: «Ты слышишь?!». Кто-нибудь наверняка пишет прямо с «воздуха» на микрофон. Большой взрыв. Самый что ни на есть большой взрыв…

В стороне Гагаринской площади начинают кучковаться разноцветные огоньки. Герман прищуривается и видит, как они вытягиваются в струнку и вползают на Кораблестроителей, как растекаются по окрестным дворам и вываливаются на Нестерова. Они – на любой вкус: красно-синие – милицейские, белые – армейские, и желтые – конститунционки. Они слетаются на Репродуктор как разноцветные светлячки, затягивают его в светящуюся петлю. Тихо-тихо, без сирен и громкоговорителей. Почти нежно…

Герман наблюдает, как из остановившихся в некотором отдалении машин выскакивают черные пластмассовые человечки и осторожно крадутся к зданию. Он улыбается, делает последний глоток «Белых рос» и направляется на тот край крыши, что нависает над главным входом. Он не особо целится, а просто запускает бутылкой в двух ближайших человечков. Вроде бы промах…

– Это всё равно не идет в зачет! – кричит Герман, вглядываясь в мельтешение перед зданием.

И салютует автоматчикам.